03:13 

«Да или нет?»: Аллен Уолкер/Линали Ли

Дневник конкурсов Леро
Автор: -Шинигами- (а.к.а. Творческий Шинь)
Бета: беты у текста не было, вычитывался впопыхах, внимание, мины!
Название: «Да или нет?»
Иллюстратор: Тавис
Пейринг: Аллен Уолкер/Линали Ли.
Рейтинг: PG.
Жанры: ангст, романс, сюр, пропущенная сцена.
Содержание: Будущее – это один из двух вариантов. Интуиция – это всего лишь ответ на вопрос «да или нет?»
Предупреждения: ООС, ЯННП, сюр, тягомотина.
От автора: в датабуке указано, что у Линали реально прокачанная интуиция.
Дисклаймер: Все права на «D.Gray-man» и его героев принадлежат Хошино Кацуре. Материальной выгоды не получаю, одно моральное удовольствие
Скачать: текст/текст и иллюстрацию


Однажды Аллен впервые крупно проигрывается в карты. Ощущение странное: будто ему отрубили пальцы, а он упрямо пытается пошевелить ими. Почему бы и не пошевелить – вот же они, совсем рядом лежат.
Рядом с пальцами в рядочек: десятка треф, бубновая двойка и дама пик, презрительно наморщившая орлиный носик. Машинально Аллен отмечает, что с таким порожняком на руках каши не сваришь. Потом мрачнеет (гладкий лоб взрезают кривые галочки морщин – острые клинья к переносице) и выдает угрюмо: «Потрясающе». Вроде как ему положено радостно удивиться, но уже пару месяцев у него не получается.
– Еще? – Линали тянется к колоде и постукивает по верхней карте. По едва заметному пятну в узорчатой рубашке Аллен может сказать с уверенностью – двойка пик.
Линали тоже может. Вот только эту колоду она держит в руках впервые.
– Не надо, я верю, что ты угадаешь, – Аллен вспоминает, что улыбаются губами, а не морщинами на лбу, и выдавливает из себя кислую усмешку.
«Ну и рожа», – думает он, ловя отражение на стекле; и еще одна рожа, скалится из-за плеча, череп да и только.
Линали тоже улыбается неправильно: одними только уголками губ. Глаза у нее странные в этот момент, в них Аллену мерещится кто-то знакомый, только вот узнать не получается.
(«Алле-е-ен! Аллен, сходи за водой, чтоб тебя черти взяли!»)
Она тянется к книжке («Портрет Дориана Грея», – сообщает обложка), которую отложила ровно за десять секунд до того, как поезд, опасливо чухавший по туманной Силезии, надсадно взревел, заплевался черным дымом и подскочил на рельсах, да так, что задремавший Аллен ударился головой о верхнюю полку.
– Это часа на полтора, – сообщила Линали, отпустив сидение и с лязгом открыв дверь прямо перед замявшимся лысоватым кондуктором. – Что стряслось? – спросила она по-немецки, с легким, очаровательным акцентом.
Из сбивчивой речи Аллен понял и про бревно на рельсах, и про туман, и про местных озверевших с голода крестьян, и про свороченную погонную, и даже про что-то вроде «тудыть ее, панна… то есть, фройляйн, фройляйн».
То есть, не совсем он понял. Аллен вообще немецкого не знал… да какая разница.
– Часа на полтора, – повторила она зачем-то и улыбнулась сверху вниз.
Тогда-то Аллен и предложил ей поиграть в карты на желание: от скуки и безделья (и неуемного любопытства; и еще одного чувства, темного и нехорошего). Просто так, чтобы Комуи ни о чем не узнал, разумеется, но чтобы не совсем по-детски – на желание. Он просил голосом Панча, который выходил у него до того потешно, что даже бывалые громилы из Глазго, которых смешили обычно только чужие переломы – и те подавали, иногда даже шиллинги. Линали, само собой, согласилась. И, само собой, проиграла именно тогда, когда Аллен задумал – на четвертый раз, чтобы вошла во вкус, посмеялась, как он кукарекает под столом и ходит косолапым гусенком по крохотному купе. И…
Аллен смотрит, как наползает на рельсы туман, как окончательно растворяется в подлеске какая-то кудахчущая об опоздании на похороны пани. Было просто нудно и муторно, а стало тошно.
Он искоса смотрит на Линали: за черной броней обычного плаща он видит лишь смутный силуэт серебряной звезды экзорциста. Она читает (или делает вид, что читает, правым глазом Аллен видит не очень хорошо) этого своего Грея и знает, что лошадей подадут через полтора часа – не потому, что так сказал кондуктор. То есть, и поэтому, конечно, тоже. Но в основном потому, что просто знает.
Точно так же она просто знает, когда Комуи захочет выпить кофе – и поэтому может встать и выйти из комнаты посреди разговора, на кухню, к Джерри, кастрюльке с песком, соли, перцу и турке.
Точно так же она просто знает, в какую сторону идти на перекрестке и всегда выбирает правильную дорогу до станции или ближайшего отеля – она никогда, никогда на его памяти не пользовалась картами. Да что там карты – однажды она свернула к нужной деревушке, не оторвавшись от монеток, которые пересчитывала.
Точно так же она знает, что в колоде сверху лежит десятка треф, за ней бубновая двойка, ну а потом – дама пик.
Точно так же она…
«…и если ты мне не веришь, я добавлю, что знаю: ты сейчас жульничал», – ответила она, когда Аллен озвучил свое желание: ответ на вопрос – почему она никогда не носит форму знаками отличия наружу? Единственная из всех экзорцистов, между прочим, остальные предпочитали охоту «на живца».
Потом она подтолкнула ему колоду – чтобы помешал. А потом сняла три карты – и угадала их.
– Да, так всегда, – Линали отвечает вперед, без его вопроса, не поднимая взгляда от страниц (в отражении Аллен, наконец, замечает, что она неотрывно на него смотрит, замечает левым глазом). – Это не от Чистой Силы зависит. Просто так есть и все.
«Я всегда вижу, кто в толпе акума. Мне не нужно их подманивать…»
Аллен машинально чешет левый глаз – он слезится почему-то. А когда слезится левый глаз, это все равно что (свечкой в зрачок)… смотреть на свои отрубленные пальцы, в общем.
Линали вроде бы улыбается (это если смотреть правым глазом), но левым видно, что она очень серьезна. И терпеливо чего-то ждет. Такой взгляд Аллен видел лишь однажды – у одной вдовушки в Индии, которую его учитель почти сдернул с погребального костра, пристрелив нескольких недовольных для острастки. Они еще потом всю ночь о чем-то проговорили (что странно – просто проговорили, все), но он не очень понял, о чем – хинди Аллену давался плохо. Понял только слово «судьба», повторенное множество раз.
– А на скачки ходить не пробовала? С таким-то талантом, – спрашивает Аллен с улыбкой (только улыбается не совсем он, поэтому получается холодно и даже едко, ему видно в отражении, лицо все исчеркано тенями от деревьев).
– Пробовала, – отвечает Линали, как будто смущаясь (на самом деле – тоже холодно). – Когда мы потратили с экспедицией почти все деньги и остались без билетов для искателей.
– А гадалкой в шатре поработать? Рядом с бородатой женщиной. Тебе бы пошла цыганская юбка и платок в горошек.
Линали все еще улыбается: почти что «пошел ты» и «сам о себе все знаешь» в одном флаконе. Он догадывается, что об этом разговоре, дурацкой игре на желания и вот этой улыбке (сколько презрения и снисхождения разом, учитель бы сказал: «На такое способна лишь женщина») они забудут, как только выберутся из тумана, из Силезии и этой вот карточной клетки. Посмеются над чем-нибудь. Да хоть над той забавной собакой, от которой Тим потешно бегал через весь Вроцлав.
Он даже уверен, что Линали и впрямь забудет: у Аллена могла болеть рука, могло не заладиться утро, на него опять мог коситься весь город… да мало ли она может ему придумать оправданий? Учитель говорил, что придумывать мужчинам оправдания – это тоже по женской части (сам он женщинам оправданий не придумывал: все они либо замечательные, либо дуры набитые, либо и то, и другое сразу).
А вот он будет помнить. Потому что Мана сказал ему однажды (сказал, буквально разжимая белые от злобы пальцы Аллена, чтобы вынуть из них камень): «Зависть – не то чувство, которое легко вырвать из своего сердца. Не сей его зерен».
Еще Мана говорил, что вдвоем лучше, чем одному, потому что все люди рождаются, на самом деле, с одним плечом. И что если один упадет, кто поднимет его, если замерзнет он, кто согреет его? А потом Мана ушел. И Аллен остался один. И много раз падал, но вставал. И согревался тоже неплохо.
Так что разочек можно и не послушаться. И позавидовать Линали: ведь однажды он лишился своего единственного глаза, оставшись в кромешной темноте (она еще называется «беспомощность»). И когда Аллен пытается представить, сколько веры (и силы) должно быть в человеке, который так беззаботно шагает по миру вслепую, кровь стынет в его жилах, а зависть все глубже пускает корни.
(та вдовушка, кстати, следующим же утром задела смоляной косой свечку. И сгорела – пламя вспыхнуло в ее волосах. Это было почти красиво. По крайней мере, так считала одна зубастая тень, неплохо понимавшая немецкий)
Линали долго смотрит на него поверх страниц странно-знакомым взглядом – мудрым и терпеливым. Мана с таким вытирал ему нос, ходил за него извиняться к сельским мальчишкам и вообще…
«Лучше бы я загадал, чтобы она мне отдала свою булочку с абрикосовым повидлом, – кается он про себя, понимая, что начнет выпрашивать прощение (и перестанет уже думать о ее чудесном… жутковатом даре) до того, как подадут лошадей. – Или попросил бы поцелуй, – додумывает он неожиданно для себя. – Только по-настоящему. С закрытыми глазами и в губы».
Он слышит тихий смешок (и далекое-далекое цоканье копытец).
– Аллен, ты такой забавный, когда мечтаешь, – прикрывается Линали корешком книжки.
А Аллен густо краснеет.
Ему вдруг приходит в голову, что об этой его мысли Линали тоже может вдруг (наверняка) узнать.

***
Однажды Аллен выбирает момент – правильный, как ему кажется. Глубокой ночью, когда даже охранные големы придремывают и еле-еле трепещут крылышками. Линали сидит за столом и сочиняет какую-то очень нужную записку в Центр от лица Комуи (она даже подписывается за него так, что не отличишь), скрестив лодыжки и сжав плотно колени, за которые Аллен почему-то цепляется взглядом.
Он думает, что чулки так натянулись, что черная ткань стала чуть светлее, потому что под ней – белая-белая кожа. Он думает, как это она не падает – в такой неловкой позе он сам не высидел бы и минуты, закинул бы ногу на ногу и все, но говорят, так девушке делать не положено, потому что видно ее колени (но их и так видно, даже под чулками). Он думает, что в пять утра Комуи точно не захочет кофе и даже самый злобный враг Ордена не станет нападать, потому что близится утро, а время врагов – это ночь.
Он все думает о том, что Линали не страшно ходить в темноте (когда она ходит, он почему-то все время пялится на ее ноги, на синюю жилку, которую видно между подолом юбки и краем чулок; сзади, эта жилка сзади, потому что спереди пялиться неприлично). Потому что она знает какой-то секрет.
– Ты совсем не помнишь, когда это началось?
Со стального пера срывается капля – немного на бумаги, но в основном прямо Линали на колени. В неловкой позе она тянется через весь стол за промокашкой и, кажется, вот-вот упадет.
– Почему же не помню? Отлично помню, – спокойно отвечает она. И пора бы признаться, наверное, что он на ее ноги пялится все время, не только когда она ходит.
– Обычно говорят, что с такими вещами рождаются. Или что-то вроде того. У нас был один жонглер, так он предсказывал, когда дождик пойдет. У него в спине ломило, а по утрам еще в носу чесалось, – прямо так можно и сказать: «Линали, твои ноги мешают мне смотреть на другие вещи и с тобой разговаривать. Прекрати, пожалуйста». – А еще у одного, у дрессировщика, лоб ныл. Но его кеглей клоунской ударило, случайно, так что не считается, наверное.
У Линали, Аллен давно заметил, очень нервные пальцы – выдают ее тревогу и беспокойство намного быстрее лица и голоса. Она все время ими что-то мнет, комкает или скручивает, один раз платочек так истерзала, что выкинуть пришлось (и когда это он вообще начал подмечать такие вещи?). Вот и сейчас она начала тянуть уголок испорченной бумаги за уголочек, с тихим бумажным треском – получилась полосочка, которую она тут же скрутила в улитку, изящно оттопырив мизинцы (просто на ее пальцы сложно не смотреть, вот и все).
– Можно сказать, что родилась. Во второй раз, – задумчиво тянет она (к первой улитке добавляется вторая). – Я не помню, как погибли мои родители. Я не помню даже их лиц, – (третья). – Но за несколько минут до того, как они… ушли. Я помню, как убежала в жасминовые кусты, у нас они рядом с домом росли, я иногда заползала внутрь и смотрела, как муравьи бегают по стволу. Если лезть аккуратно – то можно так спрятаться, что никто не найдет, я всех нянек на ноги поднимала. А в июне было так красиво, когда куст цвел… – (целый взвод улиток). – Да, тогда он как раз цвел. Цветы помню, помню запах. Помню, что расцарапалась с коленок по макушку. И ощущение помню… если это можно так назвать.
Аллен подтаскивает одну улитку к себе кончиком пальца (он успел дойти до стола, присесть на корточки рядом с ним и даже затаить дыхание, когда – сам не понял). Ощущение беспомощности он знает – отрубленные пальцы не хотят складываться в кукиш, который так и просится какому-нибудь врагу под нос. Он знает, как отступает эта слепота – болезненное облегчение, будто кто-то вынул нож из-под лопатки (но в цирке говаривали так: напоролся в драке на железо – заткни им дырку и иди лататься, но эта железка прямо-таки свербит в теле, так свербит… от этого свербежа не один цирковой дурень торопыга помер).
На что может быть похоже это… это у Линали? Лоб болит, как от удара кеглей? Или ломит поясницу? Или вдруг подкашиваются ноги? Или что?
Линали смотрит на него коротко. Аллен вдруг понимает, как близко он от ее коленки и этого совсем прозрачного чулка, а во рту вдруг становится сухо, потому что он представляет, какая же эта коленка на ощупь (гладкая, шершавая от ткани и прохладная, потому что у Линали всегда прохладные ладони, коленки, наверное, такие же).
– Да.
«Только коленки?» – почти спрашивает Аллен вслух (его спасает то, что Линали сидит под его левую руку, а ею он прикасается к людям только по большой злобе).
– Что? – мямлит он, возюкая улитку по столу (и даже она смотрит на него с укоризной).
– Вот это и почувствовала, – уточняет Линали без тени улыбки. – Ты когда-нибудь был на сельских ярмарках? Ой, что я спрашиваю, был, конечно, – смех без улыбки звучит пронзительно, Аллен и не пытается присоединиться к нему. – У нас на ярмарках разыгрывали петухов. Красных, драчливых таких, но от куры приносили много цыплят. Чтобы его выиграть, нужно было вынуть из вазы бумажку с сутрой. Однажды я подошла к такой вазе. И спросила себя: а выиграем ли мы с братиком сегодня петуха?
Линали неожиданно встала (мазнула Аллена краем юбки так, что он вспыхнул до кончиков ушей). Он обхватила локти и посмотрела на него пристально и терпеливо (совсем как Мана).
– И я почувствовала – да. Да, выиграем. И впрямь выиграли, но забирать не стали – кур у нас не было, а рубить рука бы не поднялась. И так во всем. Будущее – это один из двух вариантов. Интуиция – это всего лишь ответ на вопрос «да или нет?» И ощущение такое же – да или нет.
Вранье, хочется сказать Аллену, не может быть, что это все (еще он хочет сказать: «Подойди поближе»; и «Стой подальше, можно еще дальше, даже еще чуть-чуть»; и «Поцелуй меня, я это хотел сказать в поезде»; и «Нет, не это»). Например, вопросы эти, которые требуют ответа, тоже ведь откуда-то берутся в голове. И не может быть так, что с пустого места! И как это – определиться так быстро? И почему? И неужели она думает, что она так легко в это поверит? И…
– Не может быть так просто, – обобщает Аллен всю ту тысячу каракатистых мыслей, которые мучают его. Он и не замечает, что сидит на полу в окружении бумажных улиток. Потому что Линали размеренно ходит от окна к книжному шкафу и обратно. Чертовски медленно ходит.
(наверное, так люди и ходят, когда ничего, совсем ничего не видят, кроме «да» или «нет»)
– Жизнь сама постоянно подкидывает вопросы, а я просто хочу знать правду, вот и все, – Аллен понимает, что она пожала плечами (по тени на полу).
– Я бы тоже не отказался от красного петуха, но на той ярмарке я бы выиграл только огромное ничего, – обиженно (по-настоящему) произносит Аллен.
Красный петух, возможность видеть акума и без проклятого глаза, незаметные тропинки, ответы на все-все вопросы (например, можно ли ему оставаться на месте так долго, можно ли заводить друзей, можно ли смотреть на ее ноги и думать, черт возьми, думать о них!), правильные дороги (да!) – Аллену обидно, что всего этого ему не досталось.
(зато досталось кое-кому другому, зубастому и глумливому, который лучше всех знает, когда спрятаться, нырнуть в зеркало и затаиться; и эта тварь тоже любит смотреть на ноги Линали, вот что жутко; она и на других людей в Ордене тоже любит посмотреть, обычно кровожадно, а на ноги Линали – кровожадно… и не только, вот)
– Ты не хочешь знать правду, ты и так ее видишь, но не всю, – с легкой улыбкой постукивает себя Линали по лбу, там, где у Аллена багровеет шрам. – А со всем остальным никак не можешь определиться. Когда определишься, тогда и вопросов станет меньше. Не сложных, которые «зачем», «почему» и «как», а простых. На которые можно ответить «да» или «нет».
Линали протягивает ему руку, чтобы поднять с пола. Аллен стряхивает со штанов улиток, извиняется тысячу раз, хотя не очень-то хочет, улыбается, ерошит волосы на затылке, даже смеется. А сам все думает.
(«Аллен, черт тебя раздери, из-за тебя Бесси подохнет от жары!»)
Задается ли Линали вопросом: он вообще смотрит куда-нибудь кроме моих коленок? (да или нет?) А мне это нравится (пусть будет «да», пожалуйста, ну чего стоит)? И есть ли в комнате кто-то еще, кто смотрит на меня его глазами (нет, нет и нет – конечно, нет никакой зубастой тени, вовсе нет)?
Аллен подает ей бумагу, садится за свой отчет, принимается за нудное бытописание, машинально сползая взглядом вновь и вновь то на звезду экзорциста на груди Линали, то на ее коленки. А сам все думает («да» или «нет», скажет тоже, не может быть так просто!): она смотрит на него как Мана.
Как Мана (он понимает это сейчас, когда ему подмигивают разные тени из зеркала) – это значит, что она видит даже больше, чем сам Аллен.
Но не то, что действительно стоило бы.
(или да?)
(и чувства-ответа у него нет)

***
Однажды Аллен не выдерживает и целый час не лицемерит. А потом еще час, а потом целых два. И сколько-то еще.
За окном поливает как из ведра, предрассветная хмарь вьется на подоконнике и просачивается сквозь окно в комнату – через трещину. Трещина получилась, когда Башню сотрясло до самого основания. Эта часть здания, вообще-то, стала очень небезопасной, кто-то шустрый (и явно ненормальный, думать о ерунде в такое время!) даже обмотал коридор бумажными ленточками с грозным «Не входить!» Аллен все их оборвал – просто прошел через них и все. Одна так и прилипла к штанине, он не стал стряхивать. Аллен подналег на какую-то дверь плечом – не поддалась. Вторая больно ударила по виску (после всего произошедшего Аллен вполне верит в драчливые двери). А третья – самое оно, перекосилась в стояке, как будто на колено припала. Аллен осторожно пробрался в ничью комнату, лег на ничью постель и… в общем…
После смерти Маны, считал он, плохих дней быть не может, потому что все самое плохое с ним уже стряслось. Может быть посложнее и полегче.
Аллен лежит – и ему очень тяжело. Эта тяжесть лежит на груди и давит, давит невысказанными словами, чужими испуганными взглядами, отражением в зеркале. Давит так, что выжимает слезы из глаз. Час спустя Аллен перестает их утирать и прислушивается к собственным чувствам, чтобы с ужасом отпрянуть от них: какофония, визг истерического оркестра, игра на пиле старого дядюшки Уилли, клоуна, который курил, кажется, даже в гробу (его место и занял Мана). Вот что он слышит.
Чьи-то голоса (Мана?), крики (может быть, с нижних этажей?), обрывки воспоминаний.
(«Аллен! Аллен, сходи за водой!»)
Сомнения и колкий, щекотный страх. И боль, настоящая буквально говорящая («Я выжру из тебя все счастье, ублюдок, пока не останутся одни пустые глаза, выжру, выжру-выжру-выжру!» – и от ее слов левая рука буквально разрывается на части). Пугливые желания-предположения («Возьми пару носок, – говорит ему одно из них, – и сотню фунтов из запасов Комуи, пока никто в себя не пришел. И драпай, драпай поскорее отсюда!») сплетаются все вместе. И когда Аллен смотрит на них, они похожи на сотни маленьких дорожек (а у него нет карты).
Но хуже всего – вопросы, рой надоедливых пчел. Их много, один другого сложнее. «Что тебе от меня надо?» – самый простой из них, но уже от него («Тебя зовут не Аллен. Хочешь скажу, как тебя зовут?») раскалывается голова.
И нет сил улыбаться (что может быть страшнее?).
Аллен лежит на спине и утирает слезы. Сперва одним запястьем, потом обоими сразу. Каждый раз, как он шмыгает носом или взревывает (никак уж не всхлипывает), новый вопрос бьет его по затылку с оттягом.
Всхлип: «Что со мной происходит?». Всхлип: «За что мне это?». Всхлип: «Что мне теперь делать?»
(среди всех этих вопросов нет ни одного простого, нет ни одного «да» и ни одного «нет»)
К какому-то рассвету (может, через пару часов после трагедии в Ордене, может, через день, а может, через неделю) он уже не ревет, а сипит, но остановиться не может. Учитель как-то спросил его: если надо будет, полезешь в реку к крокодилу? Само собой, ответил ему тогда Аллен (сам напросился, считай). И крокодил выглядел жутковато, но терпимо – потому что его было хорошо видно, от клыкастой пасти до кончика хвоста, всего-то футов девять.
Внутри него теперь тоже что-то вроде реки – и в ней есть что-то похуже крокодила. И Аллену невыносимо страшно.
(«да» или «нет», будь все так просто!..; ну почему, почему Линали так жестоко ему наврала, зачем ей это?)
К какому-то другому (или тому же самому, не разобрать) рассвету Аллен лежит на спине и смотрит в трещину на потолке (из нее капает ему на нос, обидно и точно), слезы не льются, а сочатся, моргать распухшими веками уже не получается, голос зубастой тени в ухе становится («Хочешь, я всем скажу, как тебя зовут? Хочешь, я скажу это ей?») почти оглушающим. Мысли становятся пугающими и яркими настолько, что он уже не удивляется, что одна из них его трогает.
Странно только, что трогает так… осторожно.
(«Аллен! Держи свое чертово ведро и не возвращайся без него, недомерок!»)
И от этой мысли пахнет… приятно. И от этого обидно.
– Это шоколад? – спрашивает он у мысли, которая буквально воплотилась рядом с ним на кровати.
– И корж с ромовой пропиткой.
Аллен думает: это хорошо, что она пришла сейчас. Не потому что он не смог бы простить себе слабости, не потому что это растоптало бы его гордость – что он, Канда, что ли, ерундой такой страдать?
Просто сейчас… именно сейчас ему это нужно.
Только это не может быть Линали, потому что она нужнее там, среди сотен пострадавших. Наверняка надрывается в лазарете, бегает с бинтами, помогает с ранеными – это правильно, что она там. Ну а ему просто хочется, чтобы она была и с ним, хотя бы чуть-чуть.
У мысли-Линали серое лицо – то ли от тусклого света из окна, то ли от недосыпа. Тени под глазами, запавшие щеки и веки чуть менее красные, чем у самого Аллена. Еще от нее пахнет чем-то странным – кровью и ладаном сразу (Чистая сила всегда пахнет ладаном, самую малость; и еще электрической лампочкой). Ее домашнее платье припорошено пылью (черное в мелкое кружево, с красной застежкой-розочкой; его любимое ее платье, вот). И вообще выглядит она как-то…
Обычно Линали снится Аллену не такой (но в этом платье, да). Только пахнет от нее, как в его фантазиях – выпечкой (правда, подсохшей).
Мысль-Линали ставит тарелочку с тортиком на кровать, тихо звякая вилкой, прикасается к его волосам – уверенно и ласково. Аллен готов поспорить, что она знала, что он ответит «да», если она его спросит. Потому и не спрашивает.
– Я ненавижу ром. Его учитель все время пил. Говорил, что все моряки обожают ром, а он вроде как всем морским волкам динозавр, – почему-то его вновь тянет разрыдаться; и если бы дело было только в гадком тортике, если бы!
– Я знаю.
– Но шоколад я люблю, – всхлипывает он.
– Я знаю. Выбор небогатый, это двухдневной давности. Джерри ничего не пек последние дни.
Она говорит под треск пружин и шелест ткани: Аллен почти подскочил на месте, вдруг почувствовав не простой голод, а голод-монстр, всепожирающее чудовище, которое отступило исключительно из вежливости перед более зубастыми коллегами. Аллен давится шоколадом, давится консервированной вишенкой, давится дурацким ромовым коржом, давится соплями, слезами и дрожью, которая расползается по спине и шее, когда Линали гладит его от макушки до самых кончиков волос.
Медленно. Спокойно. Сладко – даже слаще шоколада.
И с каждым ее прикосновением всех этих «как», «зачем», «почему», «ради чего» – всего становится меньше. Остается только обидная истина (от которой он щурится своими заплывшими глазами как заправский кот) – другой человек знает, что ему нужно, намного лучше, чем он сам.
И он рад, что этот человек (в чем-то даже лучше Маны) – Линали. Даже если это он ее себе нафантазировал от большого отчаянья (потому что Линали умеет ходить в темноте, вот почему… и не только).
Этой мыслью он давится долго, капая слезами на порушенный торт. Сжимается под ее весом. И, раз уж он на минуточку, буквально на минуточку, забылся, то можно спросить того, кто знает лучше… вот только что спрашивать?
– Чего я хочу? Прямо сейчас, я не могу понять, – не то говорит, не то стонет он, – чего я хочу?
Мысль-Линали (фантазия, мечта – как еще ее назвать?) на ощупь теплая – совсем не такая, как ее ладони. И мягкая. Но руки у нее сильные. И плечи («Все люди рождаются с одним плечом», – так ему Мана сказал). И когда она обнимает его и баюкает у себя на плече, все вопросы вдруг обращаются в пыль. Даже ромовый привкус перестает мучить.
Даже если она фантазия, он вообразил себе совсем живое сердце – и оно бьется ровно. Убаюкивающе.
– Сейчас ты хочешь спать, – отвечает она ему шепотом.
Аллен хочет спросить у нее – откуда ты знаешь? Это же не простой вопрос, ты ответила не «да» или «нет». Он хочет у нее спросить: серьезно? Она и впрямь верит, что ноя внутри него (который, кстати, заткнулся с ее появлением) можно вот так просто отставить в сторону и уснуть? И что все произошедшее (по его вине, потому что кто виноват, если не он?) – это тоже можно просто переспать?
(мельком Аллен отмечает, что он задает себе исключительно простые вопросы; и что он очень боится ответов на них)
Вместо этого он позволяет ей увлечь себя на подушку. Тарелочка звякает об пол, но, кажется, не разбивается. Линали все еще гладит его по волосам и по шее, прижимает к груди, обнимает так, что у него перехватывает дух, как в детстве, на тарзанке: падение на пять секунд и головокружительный взлет, на вершине которого всегда хоть на секундочку хочется отпустить руки.
На этой вершине он и засыпает.
К какому-то рассвету он просыпается помятым, но не разбитым. Долго-долго ерошит волосы, трет друг о друга озябшие пятки – и удивляется, что сам не замерз. Постель так и не остыла. И вроде бы он сам верит, что все себе придумал, но почему-то сомневается (может, потому что просто… стоп, неправильно).
Он осматривает кровать – находит на подушке два волоса, своих. Водит по простыне руками – ни вмятины, ни складки с той стороны, где он ее запомнил. Утыкается в подушку носом – и ему мерещится запах рома и шоколада, хотя никакой тарелочки, не целой, ни разбитой, он не находит.
Но почему-то ему очень тепло. Так, словно кто-то вышел из его комнаты минут десять назад (может, он от этого и проснулся, от того, что ушло тепло?). Так…
Стоп, неправильно (жизнь сама дает тебе вопросы, просто отвечай на них).
Аллен садится на край постели. В голове возится не проснувшаяся до конца зубастая тень, но Аллен готов поклясться на распятии чем угодно – ему не до нее. Он старательно собирает из всего сумбура в голове простой вопрос, отчаянно почесывая левый глаз.
«Я спал не один сегодня?»
Зубастая тень кусает его в плечо – будто чувствует, что ответ на этот вопрос очень важен.
Если Аллен ответит правильно, то и тени будет от этого хуже. Потому что он тоже научится ходить вслепую и получит все ответы… да.
(Да!)
«Да», – отвечает себе Аллен.
«Да, она была со мной сегодня», – и, кажется, он понимает, что не так уж хочет знать, насколько он прав. «Да» – это просто ощущение. Как то тепло, которым он согревался ночью.
Аллен выходит из комнаты, нацепив привычную улыбку – лицемерить, чтобы не обременять других своими бедами, ему привычно. Не всегда легко, но привычно.
Поблескивающую под кроватью ложечку, вымазанную шоколадом, он не замечает.

***
Однажды Аллен грезит наяву привычным сном: Мастерс, начальник цирка, до сих пор иногда приходит к нему в кошмарах с хворостиной и потрясает ею, вопя, что ленивые задницы заслуживают порки. В этом сне у Мастерса в руках треклятое ведро – он кидается им в Аллена, на что получает в ответ поток отборной брани и десяток страшных рож.
«Иди за водой, мелкий ты бесполезный ублюдок!» – кричит Мастерс. Аллен отвечает, сложив ладони рупором, кто мастерсова мамаша, где он видел ее ночью и скольких она «облагодетельствовала», но за ведро все равно берется (с Маной он еще не знаком, Мана будет потом, через целую вечность одиночества, так ему кажется).
Но он идет – пылит разбитыми ботинками по дороге, на сердце – тоскливо и сладко одновременно. Он ненавидит ходить за водой (Мана поймет почему – но это целую, целую вечность спустя). Тропинка огибает холм, три черных потрескавшихся валуна, забирает круто вверх…
Дальше должна быть приятная часть сна (и от нее часто так больно, даже глубокой ночью, потому что… потому что). Но теперь сон немножко меняется. Потому что в ракитнике у дороги он видит зубастую тень, только маленькому, гремящему ведром Аллену она кажется не зловредной, а очень даже грустной, хотя и крадется тень на четвереньках, почти даже на груди ползет. Долго ползет, не чувствует, как в бок ее ударяет камешек, который Аллен метко пнул.
Впервые тень выглядит так, будто хочет помочь, а что зубы острые – это просто так совпало.
Тропинка выкатывается на холм – и Аллену снова хочется плакать, как в детстве. Чуть-чуть. Зубастая тень (это ной, лучше называть его так, хватит трусить перед самим собой) чернильной кляксой пластается на стволе дуба – еще не желтеющего, по-летнему полного сил.
«Как они говорили? – звучит голос тени (в этом сне странно похожий на голос самого Аллена) – Смотри вперед, вот она, твоя правда».
«Они» – это Мана и Линали, понимает Аллен.
Он не слышит вопроса, но вдруг ощущает его – огромный, давящий, страшный и приятный одновременно. Этот вопрос всегда будоражил Аллену нервы. С этим вопросом он с раннего детства подбегал к Мастерсу, дергал его за рукав, когда цирк стоял на какой-нибудь ярмарке дольше недели.
«Истина в том, – продолжает тень, – что тебе пора…»
Тень затыкается на полуслове – Аллена будет вздох. Тихий, чуть слышный и очень теплый – он касается его шеи и немножко подбородка.
В этом вздохе ответ на самый сложный вопрос – вопрос «почему».
(почему я все еще здесь?)
У Аллена смертельно затекло плечо, на котором Линали уснула, потому что ладонь некуда было пристроить, и хотя он полминуты колебался, не смог положить ее к Линали на талию и предпочел на нее сесть. У него отяжелела голова, под веками будто пересыпается мелкое стеклянное крошево. Но разум у его чист – и в нем одни только неприятности последних дней и нервное ожидание следующих несчастий. И ощущение. На него есть ответ (это «да», твердое и беспрекословное, но он все еще немного медлит).
Потому что Мана однажды сказал: кто поднимет его, кто согреет?
Потому что Линали лежит у него на плече с открытыми глазами и молчит, глядя перед собой (чувствуя это его беспрекословное «да»).
Аллен хочет спросить ее: «Что если я чудовище?», «Почему ты не сомневаешься?», «Что ты видишь во мне?» – но не решается (это все неправильные вопросы, они слишком сложные).
Линали вздыхает снова – тихо, потому что на коленях у нее дремлет Джонни. Она поворачивает голову и говорит Аллену почти в самую шею, так что мурашки бегают у него даже по намертво затекшей руке:
– В тебе многое изменилось, я это чувствую.
– Это тебя пугает? – Аллен с облегчением понимает, что задал простой вопрос.
И он знает на него ответ.
– Нет, – шепчет Линали, – меня пугает то, что ты, как и прежде, не хочешь ничьей помощи в том, что задумал. И я ничего не могу с этим поделать.
Аллен хочет честно сказать: «Я хочу», – но понимает, что даже это «хочу» слишком сложное (он слишком мечется между своим «хочу» и ее безопасностью).
От поцелуя в висок Аллен вздрагивает и сглатывает – сухо и почти болезненно.
(кто поднимет его, кто согреет? – Мана, Мана, если и это тоже правда, то зачем же ты просил никогда не останавливаться и всегда идти вперед?)
– Нашел свое «да»? Я рада.
Аллен осторожно встает с места, пытаясь не смотреть в ее глаза – они кажутся совсем черными и немного пугающими.
Он покусывает губы, не пытаясь улыбаться – лицемерие будет только мешать.
Линали права, кажется, нашел (вспомнил, осознал, натолкнулся – неважно). Но есть еще одно «да».
Если она согласится.
– Ты сможешь встать, не разбудив Джонни? – спрашивает он, протягивая ей руку.
Линали аккуратно опускает голову Джонни на диван (очки набекрень, смявшиеся кудряшки, отпечаток кантика юбки Линали поперек щеки) – тот забавно шлепает губами, шмыгает носом, но не просыпается. Все это она делает, не сводя взгляда с его лица.
И она обнимает Аллена прежде, чем он успевает об этом попросить – теплая, как он и запомнил. И от ее рук, от ее дыхания под ключицей, от запаха ее волос – от всего этого спокойно. Второе «да» окончательно перевешивает первое, когда Аллен обнимает ее в ответ – так крепко, что сам задыхается.
– Моя комната ближе, – говорит Линали.
И если бы (если бы, черт возьми, если бы!) это не звучало так печально, он был бы почти так же счастлив, как в своем сне.
Почти.
Потому что когда Линали запирает дверь, прислонившись к ней на секунду спиной – Аллен счастлив намного сильнее.
И ему очень жаль, что это не продлится долго для них обоих.

***
Однажды Аллен перебирает варианты. Он не очень хорош в разговорах, там, где у всех получается красиво, у него получается в лучшем случае искренне, а в худшем – одна только улыбка, иногда даже дураковатая, но очень радостная на вид.
Он хочет сказать: «Спасибо», – почти даже говорит, но вовремя прикусывает кончик языка (нет, ну как бы это прозвучало, подумать только!)
Он хочет сказать: «А тебя не будет за это Комуи ругать?» – и еще какую-то ерунду («Тебе не было больно?», «Что делать с простыней?» и даже «Я детей боюсь, они очень маленькие»). Наверное, потому что ему самую малость страшно. Не в последнюю очередь потому, что ему подсказывают остановиться изнутри, буквально так и подсказывают: «Ты что, совсем тупой?»
Странная она, эта доброжелательность со стороны врага. Или солидарность, если предположить, что ной может быть мужчиной, а не просто зубастой вечно голодной до жестокости сущностью.
«Давай сделаем так, – (он вроде бы говорит голосом Аллена, но на самом деле это вовсе не так). – Три слова, один поцелуй, повторишь все, что сделал полчаса назад, если сможешь, идет? А потом она уснет – и ты…»
Линали возится у него подмышкой, щекочет грудь ресницами и вздохами, будто что-то говорит (а может быть, молится) и водит самыми кончиками пальцев по его шее. И кажется, он ее…
(да, да, ДА!)
Аллен не знает, как это бывает у других, ему не с кем было поговорить об этом, разве что тень подсказала бы, но ему показалось, что это было – ох! – прекрасно. И бессловесный ее шепот в поцелуи, и как она положила ладони ему на лопатки, и тепло ее, и это движение навстречу – не сумбурное, как в начале, а бесконечное, теплое, успокаивающее (Аллену казалось, что все это как в детской книжке с картинками – он будто покачивался на рожке луны). Просто – ох («Обними меня крепче»). И как-то совсем не укладывается в слова («Будь ко мне ближе»). И надо ли?
(«Еще как надо, – намекает ему ной, – всю жизнь потом жалеть будешь. Давай по буквам: я тебя…»)
– Я хочу тебе кое-что рассказать, – говорит он вместо того, что она (наверное) ждет.
Линали приподнимается на локте, чтобы смотреть ему в глаза, но Аллен сверлит взглядом потолок – ему так проще.
Время поджимает, солнце садится, у него есть время на одно признание, а потом им опять – где-то куда-то, что-то стрясется, а поговорят они «когда-то»… но если выбирать, то именно это. Он пожалеет намного больше, если скажет просто «Я тебя люблю», потому что…
Так будет шанс, что она его не возненавидит… потом. «Когда-то».
– Мне тогда было лет восемь, но я хорошо помню, – Линали укладывается к нему на грудь (Аллену кажется, что она слушает биение его сердца). – Цирк тогда давал представление в Кардиффе, на юбилей города. В паре миль от него, у деревушки или что это было… окраина, может быть. В общем, там разбили огромную ярмарку, она простояла почти два месяца. Шикарная ярмарка – купить можно было все, от леденцов до телеги, а уж сколько скота… я столько овец в жизни не видел, даже когда нас в Непал с учителем занесло – и всех купили к концу лета. Денежная была публика. Потому Мастерс, хозяин цирка, и решил, что мы останемся там.
Аллен гладит Линали по плечу и спине костяшками пальцев, не решаясь спуститься ниже (что за глупость, ведь трогал, и там тоже, какой-то час... нет, целую вечность назад; лучше не трогать), подтягивает повыше одеяло и вспоминает: огромная валлийская долина, до горизонта в белых, черных и пестрых блеющих пятнышках. А уж запах какой…
– Лето стояло засушливое, меня не выпускали тогда особо на манеж, я за животными ходил: за собаками и лошадьми. И одна кобылка, ее Бесси звали, была какой-то бездонной бочкой: воду галлонами хлестала будто в никуда. Мне нужно было ходить за водой трижды в день минимум.
– Что с ней случилось?
Линали будто засыпает, но пальцы у нее любопытные и легкие. Аллен пытается не разомлеть (это важно), но получается с трудом.
– Да ничего. Может и сейчас еще жива, коптилка. Лошади – они долго живут, если жизнь терпимая, а ее никто особо и не мучил, – пожимает Аллен плечом (другим, на котором нет Линали). – Не это важно. Мы не ходили к деревенскому колодцу. Местные жители – они очень радуются, когда цирк только-только приезжает, смеются, руками машут, даже яблоками угощают. Но стоит задержаться на день-другой, как начинается: и ворье мы, и жулики, и яйца пропадают, и козы доиться не хотят, и жена у старосты родила кучерявого арапчика… ты смеешься, а я серьезно, – шутливо толкает он ее в бок, чувствуя ребрами (и не только ими) смешок.
– Прости. Рассказывай дальше, пожалуйста.
– И донимают обычных ребят, а в меня так и вовсе какашками овечьими могли бросаться: мне даже Мастерс предлагал уродом на полставки подрабатывать, но я его послал, лучше уж с лошадиным дерь... – «Ну уж сейчас-то постыдился бы!» – журит его тень. Действительно. – В общем, я ходил за водой к заброшенному колодцу на холме – такой, знаешь, как раньше делали? Дыра в земле, на дне – куча еще прошлогодних листьев, можно было начерпать полведра ила и лягушку достать. Я бы из такого не пил, в общем. Я туда даже поплевывал, помнится. Он был в полумиле от нашего шатра, наверх еще нужно было забраться, а потом воду не расплескать. Я один раз с этого холма скатился, хорошо так… чуть руку не сломал. Я ненавидел это место.
Линали начинает понимать (она все понимает, все знает, и от этого становится легче, но… стыдно; стыдно, когда твои проблемы видит другой, хороший человек, ведь он пробует взять их часть на себя). И Аллен очень благодарен, что она переползает к нему на грудь, накрывает его ладонь (левую, конечно, она ведь действительно все понимает) и крепко переплетает свои и его пальцы.
– Там тоже ничего не случилось, верно? – Аллен с трудом кивает.
Он целует ее в макушку, зарывается носом в волосы (ромашка, календула и что-то еще, что-то пряное и – ох! – немного острое, как корица) и думает, что плевать людям в душу так несложно, если есть красивая история (он не хочет, не хочет плевать в душу Линали).
– Тогда расскажи.
«Это ведь твое «да», не так ли?» – слышит он невысказанное вслух.
– Я набирал воду за минуту, но все равно слыли лоботрясом, пару раз получил знатного пинка от Мастерса… потому что ходил за водой иногда по часу. Я набирал ее, ставил под дубом, отряхивался – знаешь, весь живот был в каменной крошке… и как дурак стоял на этом холме по полчаса, – Аллен некоторое время думает, как сказать ей, чтобы не повторить за Маной. – По ту сторону холма был какой-то город – я не знаю, как он назывался. А холм круто обрывался вниз – какой-то псих протоптал там тропинку, но чтобы по ней спуститься и не свернуть шею… и по вечерам, знаешь, когда уже спускались сумерки – в городе загорались огни. И он был низко-низко, будто под землей, не на ней. Потрясающе красивый. Далекий. И очень манящий – хотя я уверен, что там на тротуарах валялись селедочные головы и дохлые мыши. В городках так бывает часто. Но…
Его «но» – объяснит ему Мана целую вечность спустя. «Никогда не останавливайся, всегда иди вперед», – Аллен вспоминает и первый огонек, который всегда загорался у самой окраины, и дымчатые тропинки света газовых фонарей, и ощущение бесконечной пустоты – между ним и тем городом была целая жизнь, хотя каких-то две мили на самом деле.
А за тем городом – еще один, какой-то другой, с другими селедочными головами и другими дохлыми мышами. И дорога будет цеплять эти города на себя, нанизывать, как бусины. А он будет стоять и перебирать их в руках, все быстрее и быстрее.
Нужно только сорваться с этого холма. Можно даже не пинать на прощание ведро: он вспоминает это ведро, полное стылой, почти черной воды, на поверхности которого всегда плавал дубовый, насмешливо-зеленый листик. Как же он ненавидел его. Как же он…
– Я так хотел бежать… не от кого-то, нет. Просто – вперед.
«Дурак ты, – говорит ему тень, пока Аллен за пятки и колени кусают холодные мурашки, – я тебя люблю – что, так сложно сказать? Это же ничего не стоит. Душу-то зачем заголять?»
Аллен думает – сейчас Линали встанет, найдет свою юбку и мундир, выскочит за дверь и ни разу не обернется, потому что и впрямь ждала, наверное, признания в любви или чего-то такого (и разрази его гром, если он ее не любит! Но…)
Аллен загадывает про себя: пусть она поймет. Хотя бы наполовину.
(ведь она видит и знает почти как Мана; ведь она уже согрела Аллена, а теперь он лежит на земле – и кто поднимет его, если не она?)
– Когда мне было шесть, я порывалась сбежать из Ордена. Я тебя отчасти понимаю. Я всегда бежала к кому-то – к Комуи. А потом у меня появился дом – и я нужна ему, и он мне. Но я попытаюсь принять это твое… желание.
Слезы у Линали горячие и пахнут морем. И почему-то пылью дорог.
Аллен знает, что у него внутри теперь всегда будет огромная болячка – он сам будет ее расцарапывать воспоминаниями об этом разговоре. И проклянет тот вечер и день, когда спросил у Линали, что такое ее интуиция.
(потому что он не хотел задавать вопросы никогда; даже «Поцелуешь меня?» – потому что ответ пугает его до колик)
– Попробуй. И послушай меня еще чуть-чуть, – Аллен берет ее лицо в ладони, утирает слезы большими пальцами – ему страшно, потому что Линали не всхлипывает, просто плачет и все (как будто уже смирилась). – Я всегда хотел бежать. И я долго бегал потом с разных холмов в одиночестве. Но это не потому, что я так хотел. Просто так получалось, понимаешь?
– Понимаю, – ее ладонь поверх креста на левой руке, и дыхание совсем близко, и тесно в груди, и тошно от того, что этого всего не станет, а времени, общего на двоих, у них теперь так мало – Аллен начал это чувствовать. – Ты очень быстрый. За тобой не угнаться. И передышек ты не делаешь.
– Еще как делаю! – горячо заверяет ее Аллен.
Он хочет сказать: все это, что было между нами, вот это прекрасное, горячее и нежное – все это передышка! И ты держишь меня за руку, уже держишь, хочет сказать он. «Так немного осталось, прошу тебя, просто не отпускай меня», – но вслух не получится.
Потому что…
Этих чертовых потому что так много. И Орден, и Комуи, да даже Ривер, Джерри, этот бука Канда – ей до всех и каждого есть дело, это правильно, наверное, потому что без таких людей, как она, все разваливается на части. Это было бы непростительно – выдернуть ее из всего этого, вынудить на предательство всего, что дорого ей.
Но как же хочется!
Просто сделать шаг – и не выпустить ее ладонь, потянуть ее за собой. И вместе они могут уйти далеко-далеко. И она будет вести его, направлять правильными дорогами – не надо ему этому учиться, не нужна ему интуиция, нужно просто взять ее с собой, нужно просто…
– И вот когда я на передышке, представим… так… что… – сбивается он, когда Линали целует его пальцы по одному, – в общем, если меня догонят… то можно дальше вместе…
Ему становится не до слов: в животе, в штанах, которые он поспешно натянул для приличия, в груди – везде ворочается нестерпимое желание, хорошо знакомое путнику у ручья. «Еще!» – потому что потом может и не быть. И он возится, дышит ею – еще и еще, гладит по спине и по лопаткам, по шее, тянется за поцелуями, не очень-то ожидая ответа и кляня себя за глупость.
Они прощаются – это его первое «да» («Мне нужно уходить из Ордена?»), непреклонное и горькое.
Аллен переворачивает ее на спину неловко (то ли он не дышит, то ли она и впрямь шепчет в поцелуй то, что он так и не сказал), обнимает, чувствует, любит и…
– А может, ты сделаешь круг. И вернешься.
…и ему проще не отвечать и не загадывать.
Раз уж даже она говорит это «может», а не свое уверенное «да».
Он догадывается, что даже после этого «да» она попытается все-таки остановить его. Неважно, как это будет и когда – скоро, подсказывает ему то же чувство, что помогает Линали ходить с закрытыми глазами.
Важно то, что она не возьмет его протянутую руку – и он тоже смирится с этим, как смирилась она.
(потому что «я хочу» и «да» – не одно и то же. Для них обоих)

***
Однажды Аллен кутается в плащ с чужого плеча, елозит затылком о склизкие кирпичи и вполголоса бредит. Он скорчился далеко от костра, трясется мелкой дрожью и не слышит, как Тимкампи беспокойно возится в его спутанных волосах, будто свивая себе в них гнездо.
На самом деле Аллен здоров, хотя тень, дрожащая на опоре моста, не совсем его (уж очень много у нее зубов) – чтобы пережить еще парочку таких ночей его точно хватит, бывало и хуже. В Индии, например, у вонючей священной речки Ганг, будь она неладна, когда из нее полезли мертвецы в чалмах, а учителю было недосуг разбираться – он слишком увлекся кальяном.
И дело даже не в том, что он спит под мостом, а осень щиплет его за щеки до болезненного чахоточного румянца. До того, как уснуть, он поболтал о том и о сем с двумя бродягами, даже полфунта хлеба у них стрельнул – почти наелся. А после сна он продолжит идти на юг, потому что если идти на юг, то будет славный город Марсель, просоленный всеми ветрами. А за Марселем – будет море. А море (да!) – это очень хорошо.
Потому что за морем тоже что-то есть, далеко-далеко. Достаточно, чтобы уйти пешком от своего прошлого, старых друзей и тени, которая щелкает клыками у самой шеи.
Беспокоит Аллена сон – вроде бы привычный.
(«Аллен! Сходи за водой, мелкий ты бесполезный ублюдок!»)
Но все-таки другой.
Ему снова снится холм, самая вершина его, июль и раскаленное солнце в зените, море васильков от самого крутого обрыва до первых, робких еще огоньков городка, который с такого расстояния – пастораль, картинка на глазурованной тарелке. И у него в кармане пятнадцать пенсов (огромное богатство!), и новые башмаки совсем не жмут, и ведро стоит полное, с этим дубовым листиком, и он еще не знает Ману («Если он упадет, кто поднимет его? Если замерзнет он – кто согреет его?»), но уже знает, что правильно для сердца – идти вперед и не останавливаться, бежать, пока сердце не застучит в горле, а на языке не станет солоно. А потом будет передышка – он повалится в васильки, будет дышать высоким небом и июльской травой, сколько ему вздумается, бренча своими пятнадцатью центами в кармане. И этой передышки ему хватит, чтобы поправить силы, но никакому Мастерсу не хватит времени, чтобы его нагнать.
(в прошлом он так и не сделал этого шага, но до сих пор иногда мечтает о нем: если бы, если бы он не встретил Ману, то, может, проще было бы быть одному, проще было бы падать и согреваться в одиночку?)
Он живет этим мгновением (он уже бежит, просто земля еще об этом не знает), вдыхает его полной грудью: «Попробуй», – манит его за собой лето и простор, целая вечность впереди.
А потом сон меняется в какую-то секунду. Из привычно-беспечного (как хорошо, как хорошо хотя бы во сне не притворяться ни для кого, улыбаться – для себя, не для целого мира!) он становится тревожным… и сладким.
За секунду до того, как Аллен делает шаг, его почти сбивает с ног вихрь – черное с зеленым, пахнущее чем-то пряным (это корица). Оно задевает ракиту и ухает вниз – с обрыва, размашисто, кляксой размазываясь поверх голубого неба на секунду.
Аллен понимает – так отважно может бежать только слепой.
Аллен видит уже вдалеке (уже!) – черное платье, нелепо-короткое, из-под которого видны длинные-длинные белые ноги, на которые он не может не смотреть. Мелькают красные точки крохотных каблучков, звучит заливистый смех и из стороны в сторону мечется копна черных волос, отливающих в полуденном солнце изумрудной зеленцой.
«Эгей! – точка останавливается на секунду: пронзительно-черная с крохотным белым пятнышком на конце – ладонью с растопыренными пальцами. – Эгегей!»
Она хохочет… и срывается с места еще быстрее – к городку, который становится чуть дальше, чем был (потому что на самом деле ни одна цель, даже Марсель, даже море, никогда не была для него близка).
Бесконечную секунду Аллен думает, что никогда не видел Линали маленькой, но если представлять ее – то именно такой. Еще без Ордена, братика, буки Канды.
Такой, которую проще взять за руку и увести за собой – куда угодно, даже если цели нет.
В дуновении ветра ему слышится вопрос – не простой, но он хорошо знает ответ на него.
«Чего же ты ждешь?»
Ветер хлещет его по лицу, слезы капают на шею, на воротник, даже в карман с пятнадцатью центами – слишком уж яркое, счастливое солнце режет их. Он бежит изо всех сил, боясь лишь того, что не успеет, не сможет (сделать круг) догнать Линали – но она становится постепенно ближе. И он видит, что она бежит, отставив за спину руку с растопыренной ладошкой.
И он хватается за нее (и на секунду не бежит уже – летит, прямо над васильками).
«Я жду тебя».
Встрепенувшись, Аллен еще долго трясет головой (лето, васильки, ее прохладная ладонь – какая блажь, какая сладкая чушь), трет сухие руки и дышит на них. Замирает, невольно вспомнив теплое дыхание Линали у себя на шее – и перед этим воспоминанием бессильна даже зубастая тень.
На секунду, до того, как встать и отправиться в путь (по ночам, под звездами, ему шагается легче), он улыбается мысли-ощущению, мысли-вопросу, слишком сложной для всех слов на земле (как в слова облечь ее улыбку, его тоску, их поцелуи и последнее объятие? Лучше даже не пытаться), но очень простой – он знает ответ.
(его ответ – дорога, делающая круг, и конец войны, и ее тепло, и то, как он возьмет ее за руку и уведет, потому что Орден не будет больше висеть у нее грузом на плечах).
«Да», – говорит себе Аллен Уолкер.
И отправляется в путь.


@темы: miniBang

URL
Комментарии
2014-01-12 в 13:21 

Siegfrieda
the essence of love and failure
С огромым удовольствием прочитала, большое спасибо! :red:

2014-01-12 в 17:37 

-Шинигами-
Лисявое ОБЛО
Siegfrieda, спасибо :з

2014-01-14 в 23:47 

Marlek
Busy living
– А гадалкой в шатре поработать? Рядом с бородатой женщиной. Тебе бы пошла цыганская юбка и платок в горошек.
*представил* :-D
Очень красивый рассказ. Особенно мне понравился разговор про цирк и город с огнями, и это желание бежать вперед, его как будто осязаешь.
Спасибо большое! :sunny:

2014-01-15 в 21:08 

-Шинигами-
Лисявое ОБЛО
Marlek, не за что)

2014-01-16 в 02:16 

Марианна Кросс
Разве можно привыкнуть к тому, что сначала тебя пригласили, а теперь собираются съесть?
Эпитеты и метафоры - прекрасны. Я продралась к ним между скобок, поняла, умилилась. Флафф - это всегда чудо любви, куда его не прячь. Впечатлений есть, но они такие нежные - хочется плакать вместе с Алленом)))
Спасибо за текст, считая скобки, я, кажется, поняла его!

Иллюстрации... красивы, но это не ДГМ Красивы!

2014-01-16 в 02:37 

-Шинигами-
Лисявое ОБЛО
Марианна Кросс, нельзя простотак взять и не впихнуть в текст скобки!
Спасибо)

   

Конкурсы Ди Грей-мэн

главная