Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
00:03 

[BigBang-2013] "И однажды ночь придет": Аллен/Роад, Граф/Неа

Дневник конкурсов Леро

Название: И однажды ночь придет
Автор/переводчик: Серпентария
Иллюстратор: Сиоми Най
Бета: Мэй_Чен, Fire Owl
Персонажи/Пейринг: Аллен/Роад, Граф/Неа
Жанр: Гет, слэш, ангст, драма
Рейтинг: PG-15
Размер: по статистике Word 10 045 слов.
Саммари: Проваливаясь в собственные сны, Аллен невольно узнает то, что не должен знать.
Дисклеймер: все персонажи принадлежат Хошино Кацуре.
Ссылки для скачивания:
только текст
текст с иллюстрациями

***
И однажды ночь придет, мальчик ляжет и уснет
***
Ужасно кружится голова и хочется спать — да так, что Аллен чувствует себя способным уснуть прямо стоя — было бы только, к чему прислониться. Не то что разговаривать — думать тяжело, и надсадно ноют синяки по всему телу, особенно тот, под правой лопаткой, куда во время боя больно ударил отлетевший кирпич. Канда и Линали тоже выглядят уставшими, Линали привалилась к Канде и прикрыла глаза — на мгновение Аллен даже испытывает жгучую зависть. Комуи что-то говорит, говорит, а сознание отключается, на языке почему-то горький осадок, хотя они сегодня не потеряли ни одного искателя, ни одного экзорциста, и Аллен уже всерьез начинает рассматривать вариант упасть прямо здесь, на ковре, под ногами начальника, когда наконец Комуи отпускает их. Линали укладывается спать на диване, под присмотром старшего брата — второй приступ зависти — а двое экзорцистов, без сил даже выговорить что-то непечатное в адрес Комуи, разбредаются по своим комнатам.
Спина с каждым шагом болит все сильнее, и хорошо было бы сходить в медблок ее осмотреть, потому что не дай Чистая Сила — внутреннее кровотечение, но нет сил — Аллен с трудом доходит до своей кровати и валится сверху покрывала, не удосужившись даже снять плащ. Горечь на языке становится почти невыносимой, и Аллен проваливается в сон прямо так — на не разобранной кровати, со скривившимся лицом.
***
Ему было ровно три года, когда погибли оба — и отец, и мать. Джордж и Мария Уолкеры, совсем молодая пара, сыгравшая свадьбу по любви, а не ради денег — редкая для аристократии причина. Нельзя сказать, чтобы Уолкеры нуждались в деньгах — старшая сестра Марии и отец частенько подкидывали молодоженам средства, так что на то, чтобы отдать малолетнего сына на месяц в пансион, а самим отдохнуть немного в Париже, хватило. Мальчик с нетерпением ожидал возвращения родителей — ведь они обещали, что приедут ровно в день его рождения.
А они не приехали.
По до сих пор не выясненным причинам паром, на котором ехали Уолкеры, затонул, унеся жизни около ста пассажиров и самых дорогих для ребенка людей.
И пасть бы мальчику жертвой одного из многочисленных заговоров, которые устраивали дражайшие родственники ради денег, если бы не подсуетилась сестра Марии — Корнелия Кампбелл, хотя у той у самой было двое мальчишек-погодок — и не усыновила ребенка первой, заменив ему мать.
Так и началась длинная история Аллена Кампбелла-Уолкера.
***
В новом доме все было... по-новому. Незнакомые стены, полы, поле пшеницы, в котором Аллен уже один раз потерялся — нашли его только спустя два часа, зареванного и перепуганного насмерть — больше он туда даже со взрослыми не совался до тех пор, пока не подрос настолько, что голова начала возвышаться над колосьями. Новые лица, усатый строгий дедушка, которого Аллен боялся даже больше, чем пшеничное поле, постоянно крутящиеся рядом кузены, тянущие его в разные стороны и спорящие, кто сегодня будет играть с малышом. Мальчик все время звал маму — не тетю Корнелию, которая, как сказали ему, будет вместо мамы, а свою маму, родную и теплую, всегда вкусно пахнущую булочками с малиновым вареньем.
Но мама не приходила — и постепенно Аллен привык. Привык звать тетю «мама», привык убегать и прятаться от Маны, обожавшего наряжать его в наряды вырвиглазного цвета — где только такие находил? — не попадаться на глаза Неа, когда тот бродил по особняку, не в силах придумать продолжение вертящейся на языке мелодии. К усам дедушки, правда, так и не смог привыкнуть, но это было простительно — тот не так часто появлялся в доме, предпочитая целыми днями сидеть прямо в середине того самого ненавистного поля и пускать цветные кольца дыма из старой трубки. А когда Аллену исполнилось пять — Неа, соответственно, было семь, а Мане — шесть, Корнелия заболела. Она ужасно долго лежала в своей комнате, не выходя, и вся семья смертельно боялась, что Корнелия умрет — но обошлось. Почти сразу же, как слегла мать, в их особняк приехал мужчина, которого дед встретил, низко и униженно склоняясь.
Все его называли Тысячелетним Графом.
Он что-то сделал с мамой: она быстро встала на ноги, хотя по-прежнему была бледна и слаба. Граф заезжал проведать ее как минимум раз в два-три дня — и никогда не звал Корнелию по имени. «Тринадцатая» или «Одаренность» — вот что все время слышали любопытные мальчики, которые, разумеется, не могли удержаться от подслушивания.
И если Аллен, который обладал талантом ценить чужие тайны и не лезть в чужие дела — ему просто было неинтересно – предпочел принять все как есть, то Неа потерял покой.
Он хотел знать, что за сила позволила поставить его мать на ноги, и что за сила позволяла Графу совершать маленькие, незаметные чужому глазу, чудеса.
Любопытство кошку сгубило, так говорят.

Проснувшись, Аллен безуспешно пытается поймать обрывки сна — хотя смутное предчувствие, которое тоже вскоре без следа исчезает, утверждает, что это видение мало того, что не последнее, но и не самое важное — хотя и лежит в начале начал. Горечь во рту поутихла, зато шевельнуться Аллен попросту не может — спина болит просто зверски, так, что поясницу не разогнуть. Выспавшимся себя он тоже не чувствует — а сердце, кроме того, почему-то очень быстро стучит.
Неимоверным усилием воли Аллен заставляет себя сползти с кровати и медленно, по стенке, дойти до медблока — и там, от укола обезболивающего, отрубиться — на этот раз уже без сновидений.
***
Пламя в пепел превратится, никого не обожжет
***
Отсутствие сна сменяется сном-видением, сном-пророчеством, сном-воспоминанием; Аллен проваливается глубоко-глубоко в чьи-то воспоминания, чувствует, как холодные (серые, будто стаявший лед в марте) ладони ложатся ему на глаза, как кто-то прижимается к нему сзади и забирает тепло тела, и так горько, так обидно, что перед глазами взрываются цветные круги, и Аллен падает вниз.
Прямо в середину пшеничного поля.
***
Сегодня солнце ослепительно ярко; Неа довольно улыбается, уже зная, как он назовет сложившуюся в голове мелодию. И даже знает, кому он ее посвятит — рядом стоит человек, на котором Неа совершенно помешался.
Тысячелетний Граф.
Граф Тысячелетия.
Первый.
Неа еще не знает всего — о, дайте лишь время, он все разузнает — но чувствует невероятную энергетику, исходящую от этого существа. Даже в мыслях Неа не воспринимает Графа, как обычного человека — просто не может.
— Твоя мать хорошо себя чувствует? — спрашивает Граф, срывая колосок пшеницы и крутя его в руках.
Неа хотел бы быть этим колоском.
— Да, все в порядке. Она сейчас все время работает над тем проектом, что вы ей поручили. Но переходы ей даются с большим трудом.
Колосок переламывается в тонких пальцах.
— А ты все обо всех знаешь, верно, Неа? — Граф опасно улыбается, и все в Неа переворачивается от этой улыбки.
— Чем больше я узнаю, тем больше получаю вдохновения, — безмятежно улыбается в ответ мальчик. — Не хотите ли послушать, что я сочинил недавно?
Граф улыбается, Граф смеется, Граф насмехается, но соглашается. И Неа ведет его по длинным коридорам семейного особняка в свою комнату, где стоит огромный белый рояль.
— Я сочинил это для вас, — говорит Неа, откидывая белоснежную крышку. — В тот день, когда вы впервые приехали.
Детские пальцы касаются клавиш; Неа растворяется в создаваемой им же музыке, откидывает назад голову — ему нет нужды смотреть, он все чувствует.
Неа красив, Неа богат, Неа любим.
Но сейчас — ему ничего не нужно.
Только нотки, вылетающие из-под пальцев.
Это — его талант, его призвание. Его воздух и пища.
Он облекает свои чувства в звуки, и надеется, что Граф поймет.
Игра обрывается на печальной, тонкой ноте. Она долго висит в воздухе, плачущая, трепещущая, и в этой ноте Неа узнает сам себя
— Вам понравилось, господин Граф? — спрашивает Неа, оборачиваясь.
Он не понимает, что видит в глазах Графа.
Неужели все понял?
— Зови меня Адам, мальчик.
Он понял.
Неа смеется, и, встав на стул, легко целует Графа — Адама — в уголок губ.
А тот чувствует то, из-за чего еще много лет будет позволять человеческому мальчишке находиться рядом.
И это не имеет отношения к Семье.
***
Прикосновения холодных пальцев сменяются лихорадочно-горячими (не трогай меня-его, отойди, уйди отсюда, лжец, лгун, обманщик, врун), и Аллена всего трясет от перепада температур, ему хорошо и больно, плохо и спокойно одновременно, и кто-то шепчет, что все это ложь, что нельзя никому верить, что он должен быть сильным, и никого серого больше нет, он спит под толщей льда опять, пока его не разбудить, так что просыпайся скорее — или смотри дальше. Аллен не хочет видеть никаких снов, не хочет чувствовать себя наколотой на крючок рыбой, безгласой и беспомощной, но вколотое снотворное слишком сильное, и Аллен не чувствует своего тела, не может ощутить пудовые веки, чтобы хотя бы попытаться открыть их. Больно дышать и больно думать, но эту боль разделяет кто-то второй или кто-то первый, и становится легче, и вновь все плывет и подергивается дымкой, и Аллен снова падает вниз, в причудливую вязь чужих воспоминаний, чтобы, проснувшись, вспомнить лишь ощущение падения.
***
В особняке почти все стены толстые, кроме пары, достроенных во время разделения комнат. Одна из таких стен принадлежит Аллену — и он узнает об этом только сегодня.
Соседняя комната принадлежит старшему брату, и Аллен сидит на кровати, закрыв глаза и уши.
Неа стонет очень громко. Его стоны отдаются у Аллена в ушах, будоражат кровь и воображение.
Неа готов на все ради чуда — даже отдавать себя взамен на тайны.
В его спальне — человек, который вылечил маму. Который с первой встречи не скрывал своей заинтересованности в музыканте-гении Неа.
Тысячелетний Граф.
Аллен готов его возненавидеть.
Граф приезжает к ним только ради Неа. Привозит ему дорогие подарки и рассказывает чудные истории.
А Неа улыбается и смотрит исподлобья. Ему все равно, что и как сделать — он не хочет слушать о чужих чудесах.
Он сам хочет стать частью чуда.
И ради этого — Аллен видит в глазах брата непробиваемую решимость — Неа пойдет на что угодно.
Громкий гортанный стон.
Его старший брат спит со взрослым мужчиной ради чуда.
Прерывистые вдохи.
Неа готов на все ради своей цели.
Аллен закрывает голову подушкой и молится о том, чтобы к утру эти воспоминания исчезли из его головы. Аллену десять, и он не знает, как утром будет смотреть получившему свою долю тайны брату в глаза.
Надрывный крик.
Неа плевать на всех, кроме Маны, но Мана никогда не услышит и не узнает о том, что происходит в той комнате. Неа позаботится.
Аллен накрывается одеялом с головой и выгоняет все мысли из головы.
Почему-то очень хочется плакать.
***
Аллен вновь просыпается невыспавшимся и усталым, хотя проспал почти десять часов. Он чувствует себя, разбитой на много миллионов кусочков стеклянной вазой, которую уже не склеить. Он не может вспомнить, что ему снилось — только обрывки странных картин и чудных звуков. Но сейчас вопрос снов его не занимает — только боль в спине да волнение за также пострадавших товарищей. Впрочем, волнение почти сразу утихает — в медблоке он лежит один, а значит, с друзьями все в порядке. Аллена снова поят снотворным, и он проваливается в сон, успев лишь перевернуться на другой бок.
***
Был один, теперь нас двое
***
После второй дозы снотворного Аллен просыпается с тяжелой, гудящей головой и пересохшим горлом, будто бы после очередной попытки учителя научить «глупого ученика быть настоящим мужчиной», как обычно, превратившейся в банальное спаивание дешевым алкоголем. Стараясь особо не шевелиться, чтобы не тревожить спину и разламывающуюся голову, Аллен с трудом нашаривает на прикроватной тумбочке стакан с какой-то жидкостью и, мысленно взмолившись, чтобы это не оказалось слабительное, одним глотком его опустошает.
Это оказалось не слабительное — всего лишь снова снотворное.
И перед глазами вновь вспыхивает сон-воспоминание, горячим огнем разливается по венам, оглушительным гулом бьет по ушам, подкидывает вверх и скидывает вниз — на пушистый персидский ковер, в свете очага отсвечивающий оранжевым.
***
Неа полулежит на полу, пристроив голову на чужих коленях, и, щурясь, смотрит на огонь, играющий в камине. Его пальцы привычно отбивают мелодии, рождающиеся в голове, и Неа удовлетворенно улыбается всякий раз, когда выходит особо удачный отрывок.
— Если бы нас сейчас увидел какой-нибудь экзорцист, его бы даже убивать не пришлось, — задумчиво-насмешливо говорит Неа, устраивая голову поудобнее. — Такого потрясения ни одна психика не выдержит.
Широкая ладонь касается его коротких волос, ерошит и перебирает их, и Неа блаженно жмурится.
— Не думаю, что вид твоей головы на моих коленях так сильно поразит какого-либо экзорциста, — смеются ему в ответ.
— Я не об этом! — Неа поднимает руки, нащупывает клубок белой шерсти и дергает его на себя. — Знаешь ли, Тысячелетний Граф в кресле-качалке с вязанием в руках — зрелище не для слабонервных.
— Из-за тебя я потерял петлю, — ворчит Адам, пропуская мимо ушей последнее замечание. — Вот не можешь ты посидеть спокойно, да?
— Брось, — Неа встает и нависает над Графом. — Какое вязание, если здесь, рядом с тобой, такой прекрасный я? — Неа чувственно облизывает губы и отбирает у зачарованного простым движением Адама и спицы, и шерсть, откидывая их далеко в сторону. — Абсолютно уверен, что твое вязание подождет лучшего момента. Нашей победы, например.
Адам притягивает Неа к себе, запускает ладони под белоснежную рубашку, обнимая худощавое тело.
— Я пытаюсь закончить этот шарф уже около трех столетий, а ты мне «подождет лучшего момента»...
Неа смеется и целует Графа — тягуче-неторопливо, смакуя каждое мгновение, пряча в самые дальние уголки памяти.
Руки скользят по телу, развязывают извечную красную ленту-галстук, наполовину расстегивают рубашку.
— Ты весь завален делами в последнее время, — шепчет Неа, возвращая ласки. — Не утруждай так себя, — долгий поцелуй,— Я всегда буду рядом, на твоей стороне. Что бы ни случилось.
— Не сомневаюсь, — говорит Граф. — Ты единственный, в ком я не сомневаюсь. Ни секунды.
Неа усмехается в ответ и окончательно расстегивает рубашку.
В конце концов, у Графа действительно нет причин сомневаться в нем.
***
«И снова ложь», — вздыхает кто-то, заставляя Аллена, оказавшегося в кромешной темноте растерянно-испуганно озираться. «Хотя и не совсем».
Аллен чувствует, как что-то неуловимо знакомое и родное толкает его в спину, нашептывая в уши: «Вот как все было», и повторяя свое напутствие: «Не верь никому».
***
В последнее время Аллен почти не видит семью. Мать и старший брат плотно заняты новыми обязанностями, второй брат нешуточно увлекся цирком, и остаётся только гадать, где можно наткнуться на Ману. Все семейные дела: по работе их фабрики, по финансам, по улаживанию самых разных проблем, от закрытия старого долга до найма новой горничной — всë это легло на плечи Аллена, который изо всех сил старается все успеть и никого не подвести.
Но по воскресеньям они исправно обедают все вместе — большой Семьей, с господином Тысячелетним во главе.
По правую руку от господина Тысячелетнего всегда сидит Неа, временами окидывающий презрительно-высокомерным взглядом остальных Ноев.
«А потом Граф удивляется, почему это его дорогого Четырнадцатого так ненавидят в Семье», — думает Аллен, поймав посланный Второму Апостолу насмешливый взгляд и буквально кожей чувствуя чужое бешенство.
Аллену порой кажется, будто ни один из Ноев не замечает того, что ему было известно с десяти лет. Иначе совершенно непонятно, отчего те, если знают о... «взаимоотношениях» Тысячелетнего и Неа, как это предпочитает называть для себя Аллен, по-прежнему возмущаются высоким положением Четырнадцатого.

После совместного ужина они некоторое время вместе сидят в гостиной, но вскоре Мана и Неа вместе уходят, обронив что-то о делах и концерте.
На Графа больно смотреть — с такой тоской он смотрит вслед Неа, и с такой ненавистью — Мане, что Аллена бросает в дрожь, и он сам спешит сбежать подальше.
— Неа играет с огнем, — говорит сам себе Аллен, оказавшись дома. — И этот огонь может задеть не только его, но и Ману.
Ведь это должно быть видно не только Аллену — то, как мучительно сильно Граф ревнует своего Неа к его родному брату.
***
Очередное пробуждение наконец дарит Аллену чудесное ощущение обновленности — спина совсем не болит, и спать не хочется тоже, только маленькие колокольчики настырно звенят в ушах, да во рту ощущается стойкий привкус вчерашнего снотворного.
Едва Аллен возвращается из медблока, отдохнувший и подлеченный, его перехватывает Комуи — с новым заданием.
Город с замкнутым временем, Линали в напарниках — Аллен пожимает плечами и идет собирать вещи.
По крайней мере, времени спать и видеть незапоминающиеся сны у него не будет.
***
Пред глазами промелькнет человек мой дорогой
***
Чух-чух. Мерное покачивание поезда, тепло и мягкость сидений купе первого класса убаюкивают лучше самой нежной колыбельной. Аллен кидает быстрый взгляд на Линали — та уже спит, накрывшись пледом — и решает тоже позволить себе немного отдохнуть, привалившись лбом к стеклу. Ему тепло и спокойно; может, потому и сон приснился такой хороший?..
***
Встретились они случайно.
Мать поехала к новой подруге, с которой она познакомилась через Графа, женщине по имени Тиза (перед отъездом Неа по большому секрету успел шепнуть Аллену: «Она такая же, как мама, она тоже член Семьи»), и взяла младшего сына с собой. Дома у леди Тизы мальчик долго бродил по огромной оранжерее, в которой жили яркие тропические бабочки — настоящая страсть леди Тизы — и на одной из светлых дорожек, посыпанных песком, встретил ее. Родную племянницу леди Тизы. Тонкую, невысокую, фарфорово-прозрачную девочку с цепким взглядом синих глаз и черными взъерошеными волосами. Девочка грызла леденец и задумчиво рассматривала доверчивых бабочек, опускающихся к ней на ладонь.
Аллену было тринадцать, ей — одиннадцать, и Аллен совершенно не представлял, как к ней подойти и как заговорить — так что он просто убежал и спрятался за матерью, пряча горящие щеки.
«Аллен у нас стеснительный», — поясняла мама, пока леди Тиза тихонько смеялась в ладонь и представляла прячущемуся Аллену свою племянницу, которая при виде незнакомого мальчика весьма оживилась.
— Роад, это Аллен, сын леди Кампбелл. Аллен, это Роад, дочь моего брата, мистера Беннета, — представила она их друг другу, и, вручив по конфете, мягко подтолкнула в спины: — Ступайте играть, дети, нам с Корнелией нужно многое обсудить.
Первые пять минут прошли в тягостном молчании: потом Роад догрызла свой леденец и мечтательно покосилась на конфету Аллена, к которой он не притрагивался. Аллен взгляд понял и, улыбнувшись, протянул просиявшей девочке сладость. Первый лед недоверия был сломлен, и весь вечер дети провели вместе, в жарких дебатах о красоте той или иной бабочки из коллекции леди Тизы.
К тому времени, как Кампбеллам пришла пора уезжать, между Алленом и Роад уже установились дружеские отношения: покладистый мальчик соглашался играть во все предложенные Роад игры, получая в обмен радостные улыбки и слова: «Мне еще никогда не было так весело!», от которых жаром вспыхивали щеки и гулко постукивало сердце.
Пока они ехали домой, Аллен был тих и задумчив; дома же, когда мама целовала его на ночь в лоб, он ухватил ее за рукав и сонно прошептал:
— Знаешь, мне не нравится, как звучит фамилия Роад. Роад Беннет. Роад Уолкер звучало бы куда лучше.
Катарина в ответ только улыбнулась и вновь поцеловала сына.
— Позже об этом поговорим, — ответила она, погладила Аллена по волосам и вышла, тихо прикрыв дверь. Ей будет о чем поговорить с Тизой в следующий визит.
***
Аллен просыпается, потягивается; в груди тягостно-приятно чувствуется какая-то щемящая нежность, и Аллен просто улыбается и будит Линали: их поезд прибыл на место. Знакомый еще по миссии с Кандой искатель быстро вводит их в курс дела, и Аллен решительно касается незримой стены.
***
На Землю выльются мечты, мечты
***
Когда Аллен первый раз встречает Миранду, перед глазами ярко встает чужое-свое воспоминание: неловкий рыжеволосый юноша, высокий и грубоватый, рядом со смуглым мальчишкой, которые кажутся почти членами семьи; Аллен мотает головой и прогоняет видение, напоминая себе о том, что у него нет и не было семьи, кроме Маны.

***

Аллен и Роад уже не первый раз прогуливаются по посыпанным мягким белым песком тропинкам оранжереи, разговаривая обо всем на свете; но сейчас они впервые встречают мальчика, примерно дного возраста с Неа. «Это мамин воспитанник, — шепчет Аллену на ухо Роад. — Мариан Кросс».
Мариан сидит в углу оранжереи, отвернувшись ото всех, и что-то быстро царапает на бумаге, то и дело оглядываясь.
«Говорят, он умеет колдовать», — тихо продолжает Роад, и эти слова бьют Аллена током.
«Никто не умеет колдовать, кроме господина Тысячелетнего и его Семьи!» — пожалуй, слишком резко говорит Аллен. Его приводит в ужас сама только мысль, что Неа узнает об этом мальчике. Неа захочет приобщиться еще и к этому чуду, и Аллен не хочет думать о том, что сделает тогда господин Тысячелетний.
Роад обиженно надувает губы, и Аллен спешит увести ее и извиниться.
Он должен проследить, чтобы этот Кросс и Неа никогда не встретились.

Аллену почти месяц успешно удается мешать встрече Кросса и Неа: он юлит и выкручивается, придумывая для Неа новые причины не ехать в гости к леди Тизе: то находит для Неа неотложные дела, то уговаривает его остаться дома, говоря, что брат выглядит больным, снова и снова заставляет его садиться на кровать с градусником, а потом быстро, чтобы не заметил Неа, опускать градусник в чашку с кипятком; но наконец наступает день, когда Неа молча и решительно отодвигает Аллена в сторону и забирается в карету. Аллен просто стоит и смотрит, не в силах никак помешать.

Конечно, они подружились.
Происходит то, чего так боялся Аллен — Кросс с первого взгляда заинтересовал Неа, у которого было настоящее чутье на разные чудеса, он подошел к Мариану — и больше от него не отходил.
Теперь Аллен может только молиться о том, чтобы Граф ни о чем не узнал, потому что все свободное время Неа проводит, как и Аллен, в гостях у леди Тизы. Только Аллен развлекает ее любимую племянницу, а Неа и Мариан запираются на целый день в комнате. Аллен искренне боится узнать, что они делают там.и что-то там делают.

Но совсем скоро Аллену приходится отвлечься от слежки за братом и его новым другом: мама и леди Тиза договариваются об их с Роад помолвке.
Об этой новости ему сообщает Роад: у нее ярко горят глаза, когда она, торопливо глотая окончания слов, говорит, что они теперь жених и невеста. Аллен долгое время не может решить, как ему на это реагировать: с одной стороны, он был доволен, но в то же время он немного боялся. В конце концов, он совершенно не знал о том, что ему нужно делать в качестве жениха — можно ли ему по-прежнему приезжать в гости к леди Тизе и разговаривать с Роад, и можно ли общаться с другими сверстниками... Пришлось искать ответы в книгах.
Книги сошлись во мнении, что особых ограничений помолвка на него не накладывает. Обрадованный этим Аллен дарит Роад первый подарок в качестве жениха: щенка золотистого ретривера, на которого, он знал, Роад давно заглядывалась.
Роад долго благодарит его, прижимая щенка к груди; апофеозом всего становится торжественное наречение щенка в честь подарившего: «Аллен». Аллен-человек не знает, плакать ему или смеяться, но в тот день он по-настоящему счастлив.
***
Глаз серебром мелькнет в ответ
***
С каждым новым днем, что Неа проводит возле Кросса, он становится все более взбудораженным и нервным; Аллен слышит, как по ночам Неа бегает из угла в угол и что-то лихорадочно шепчет, что-то нервно царапает на обрывках бумаги; снова и снова запирается с Кроссом в одной комнате — в такие ночи Аллен сбегает в комнату к Мане, не желая услышать ничего лишнего.
Наконец, Аллен не выдерживает. В одну из ночей, когда Неа особо громко говорит за стеной сам с собой, Аллен встает с кровати, одевается, и идет в комнату к брату.
На нерешительный стук дверь распахивается сразу, чуть не задев Аллена. Неа выжидательно смотрит в его лицо.
— Что? — недовольно спрашивает он. — Что не так?
— Нам надо поговорить, — произносит Аллен и протискивается мимо Неа в его комнату.
Все поверхности: столы, стулья, кровать, подоконник, даже пол, все покрыто толстым слоем бумаг с расчетами. Аллен поднимает одну бумажку и быстро проглядывает ее: сплошные формулы.
— О чем? — Неа отбирает у брата лист, нервно рвет на множество мелких листочков и проходит к окну. Прикуривает от единственной свечи и глубоко затягивается. Еще одно свидетельство влияния Кросса.
Аллен вздыхает и дергает себя за прядь на виске.
— Неа, — говорит он. — Мы не кровные братья, но ты знаешь, что я всегда любил тебя, как старшего брата. И я хочу знать, что такое с тобой происходит.
— Ничего со мной не происходит, — бурчит Неа, отворачиваясь и выдыхая серый дым в потолок.
— Неа, — Аллен снова вздыхает. — Ты себя когда последний раз в зеркало видел? Ты осунулся, ничего не ешь, почти не спишь, разговариваешь только с этим Кроссом. Просто чудо, что Граф пока ничего не заметил, — Аллен понижает голос, и Неа приходится подойти ближе. — Ты сам-то видишь, как господин Тысячелетний тебя... ревнует?
— Чушь какая, — неуверенно говорит Неа. — С чего бы ему...
— Ты сам-то себя слышишь? — взвивается Аллен. — «С чего бы ему»? А ничего, что он тр... Что вы... спите вместе, — Аллен выталкивает из себя слова, борясь с невозможным смущением. — С тех пор, как тебе исполнилось двенадцать?
Неа смертельно бледнеет.
— Ты...
— Я никому не рассказывал, и Мане тем более, — поспешно говорит Аллен. — Не волнуйся. Но если ты не скажешь, что с тобой происходит...
Неа закрывает руками лицо и опускается на пол. Это так странно: видеть Неа, сильного и всегда спокойного, в минуту слабости.
— Я боюсь, — тихо говорит Неа. — Кажется, со мной происходит то же, что и... что и с мамой. Я... Я начинаю терять себя, Аллен.
Аллен сел рядом с Неа и ободряюще гладит его по спине.
— Неа, даже если так, что в этом плохого? Ты ведь всегда хотел...
— Я не этого хотел, — тихо говорит Неа, так тихо, что Аллену приходится нагибаться к брату, чтобы хоть что-то услышать. — Я хотел чуда, но я не хотел терять ни себя, ни свою память. Ты же видишь, что происходит с матерью — когда мы последний раз разговаривали с ней так же, как и до ее... «превращения»? Сейчас Мариан пытается помочь мне. Мы ищем способ, как сохранить мою... память и человечность.
— Неа, — решение приходит мгновенно, — Я сохраню твои воспоминания.
— Что? — Неа вскидывает голову, а потом слабо улыбается. — Не глупи.
— Вовсе не глуплю! — протестует Аллен. — Думаю, передать кому-то воспоминания куда легче, чем все то, чем вы занимаетесь с Кроссом. Я сохраню твои воспоминания, а когда ты начнешь терять свою человечность, отдам их тебе. Хорошо?
— Аллен... Ты не понимаешь.
— Но ты не против такого решения? Я никому ничего не скажу, обещаю, — клянется Аллен. — А ты перестанешь мучить себя.
— Я поговорю с Марианом, — говорит Неа. — И если этот вариант возможен...
Аллен удовлетворенно кивает; он совершенно не понимает, чем грозит ему хранение чужих воспоминаний, но он и не хочет понимать.
— Тогда пойдем на кухню, — улыбается Аллен. — Тебе нужно поесть.



***
Тогда родишься в свете ты, лишь ты
***
Неа действительно перестает изнурять себя постоянными расчетами: но даже то, что он вновь начал нормально есть и спать, не возвращает ему нормальное самочувствие.
— Думаю, осталось совсем немного времени, — говорит Неа, когда Аллен вновь приходит к нему, чтобы осведомиться о его здоровье. — Недели две, не больше. Недели две — и я официально войду в Семью.
Неа истерически смеется и сжимает голову руками.
— Но зачем тогда это все? — тихо спрашивает Аллен. — Если ты не хочешь входить в Семью, зачем ты... и Граф...
— Я тогда не знал, что есть такие люди, как Мариан, — сердито отзывается Неа. — Мариан говорит, что я мог бы тоже развить в себе тот же дар, что есть у него, и это было бы исполнением всех моих желаний. Но когда я войду в Семью... Я стану другим. Я не буду собой.
— Этого не произойдет, — уверенно говорит Аллен, совершенно не веря в собственные слова, но желая хоть сколько-то успокоить Неа. Он помнит, что произошло с их матерью, как она переменилась, и боится думать, как же переменится Неа. — Этого не произойдет, — повторяет он. — Ведь я храню твою тень. Твои воспоминания, твои чувства. Все будет хорошо.
— Хотел бы я в это верить, — отвечает Неа.
***
Спустя две недели, когда Неа перестает вставать с кровати, приезжает господин Тысячелетний. Он весь светится от счастья, и забирает Неа с собой, пообещав вернуть его «недельки через три». Аллен и Мана провожают взглядом карету, в которой увозят их брата, и переглядываются.
— Он вернется, — говорит Аллен.
— Но он не будет прежним, — заканчивает Мана.
И даже то, что он хранит чужие воспоминания, вряд ли поможет, понимает Аллен, когда карета скрывается из вида.



***
И пусть года летят навстречу солнцу – но тот, кто верит, тот домой вернется.
***
Неа не возвращается ни через три недели, ни через пять: только спустя два года карета Графа останавливается перед воротами их дома. Встречать выбегает вся семья — кроме матери, которая все еще работает над порученным ей проектом.
Повзрослевший и красивый до невозможности Неа легко выпрыгивает из кареты и с минуту стоит, позволяя братьям рассмотреть серую кожу с ровным рядом остроконечных крестов во лбу, желтые глаза, дорогой костюм с красным галстуком-лентой. Неа обнимает радостного Ману, недоумевающего Аллена, и вбегает в дом.
Аллен остается на улице.
— Это не Неа, — тихо говорит он Мане. — Он совсем другой.
— Брось, — легкомысленно отмахивается Мана. — То, что он теперь выглядит немного по-другому, не делает его кем-то чужим.
Аллен качает головой. Он вовсе не имел в виду то, что у Неа по линии лба идёт тонкий ободок стигмат, или то, что кожа брата посерела, как у матери или леди Тизы, и даже не то, что глаза из карих превратились в неистово-желтые. Аллен видел то, чего не заметил или не пожелал заметить Мана — в глазах Неа широкой волной плещется безумие.
И возвращение воспоминаний вряд ли теперь поможет.
***
Я буду продолжать молиться. Любить других, пока любовь теплится
***
Неа теперь занят и днем и ночью; он то помогает матери с проектом — Аллен наконец узнает, над чем она работает, над таинственным «Белым Ковчегом» — то проводит время с Марианом, когда Граф отсутствует, то запирается в большом зале и долго играет на пианино, пытаясь доработать единственную знакомую Аллену мелодию. Ночи Неа принадлежат Графу, и Аллену приходится уходить спать в другое крыло, чтобы не слышать ничего лишнего.
Все больше времени Аллен проводит в особняке леди Тизы, рядом с Роад, и поэтому именно он первым замечает то, что с Роад что-то не так. А когда понимает — с трудом сдерживается, чтобы не впасть в отчаяние.
Роад тоже превращается в Ноя.
Все вокруг: Граф, Неа, леди Тиза, даже мама — все радуются тому, что Семья пополнится еще одним членом, и Аллен тоже пытается заставить себя почувствовать радость — впрочем, безуспешно, потому что совершенно невозможно радоваться чему-то, когда из-за этого твоя невеста лежит в кровати, мучается и плачет.
Аллен не отходит от постели Роад. Он видит, как тонкая кожа лба расходится от прорезывающихся стигмат, мокрой губкой стирает сбегающую из них кровь, не отпускает ледяную руку Роад ни на мгновение, и молится только об одном: чтобы, когда Роад распахнет глаза, не увидеть в них безумие.
***
Аллен пропускает момент, когда Роад наконец приходит в себя: истощенный отсутствием сна организм берет свое, и Аллен засыпает, не отпустив руки Роад, положив голову на стоящую рядом с кроватью тумбочку.
— Аллен, — Роад тихонько трясет его за плечо, и Аллен почти мгновенно просыпается.
— Ты проснулась! — торопливо и радостно говорит он. — Как ты себя чувствуешь? Хочешь пить? Или принести поесть? Ничего не болит?
Роад смеется и смотрит на него желтыми глазами, в которых нет ни тени того, чего он так боялся. Ни единой капли безумия.
— Аллен, — вдруг серьезнеет Роад. — Нам, наверное, теперь стоит разорвать помолвку.
— Что? Почему? — недоумевает Аллен.
— Я ведь, — она закусывет губу, и кукольно-красивое лицо искажается в гримасе. – Я ведь теперь Ной, проклятое богом создание… Я пойму, если ты… Если ты больше не будешь хотеть жениться на мне, — Роад опускает взгляд вниз и вздыхает. — Я больше не человек.
Он крепче сжимает ее руку и говорит, серьезно и торжественно:
— Роад, то, что ты стала Ноем, совершенно не влияет на мои чувства к тебе. Ты по-прежнему та Роад, которой была, и я совершенно не хочу терять тебя. Если только ты сама не хочешь, — неуверенно заканчивает он.
Роад смеется и подается вперед, обнимает его так крепко, как только может.
— Конечно, не хочу, глупый...



***
Ночь однажды распахнет объятья, мальчик ляжет и уснет
***
— Кто такой Апокриф? — спрашивает Неа, подслушавший это имя в каком-то из разговоров между Графом и другими Апостолами. — И почему ты так его опасаешься? Разве не проще было бы просто убить его?
Адам наклоняется к нему и отрицательно качает головой.
— Нет, Неа, нельзя. И ты, пожалуйста, пообещай, что не будешь искать с ним ни встречи, ни битвы.
Неа пожимает плечами.
— Не больно-то и хотелось, — говорит он, скрывая в уголках губ улыбку. Почему бы не сделать господину Графу небольшой подарок, думает он и снова улыбается.
***
Дурак, какой же он дурак!
Неа сплевывает кровь и снова с трудом поднимает меч двумя руками, фокусирует взгляд на туманной фигуре впереди.
В этот раз надо было послушать Адама. Он должен был послушать!..
Апокриф оказался настоящим чудовищем: его не брали ни меч — полная копия меча Адама, бережно сделанная самим Неа, — ни Темная Материя, ни просто кулаки, которыми Неа попытался хотя бы ударить. Ничего не выходило.
Новый удар Чистой Силы приходится в живот, и Неа, не успев никак его заблокировать, отлетел к кирпичной стене, врезался в нее и сполз вниз без сил пошевелиться.
Он смог только поднять мутный взгляд на приближающуюся тень и прислушаться.
Апокриф разговаривал с кем-то — нет, не с Неа, к этому кому-то Апокриф обращался с величайшим уважением и подобострастием. Чудовище поднимало руки, которые омывали лучи белейшего света, и на лице у него читалось блаженство. Из света соткалось какое-то крохотное существо, устроившееся на ладонях Апокрифа.
— Ох, ты уверено в своем выборе?
Ответом была тишина, но Апокрифа это ничуть не смутило. Он продолжил свой диалог с незримым собеседником, подходя ближе к Неа, и он смог разглядеть на руках Апокрифа ребенка, закутанного в какое-то тряпье. С серой мертвой кожей, пересеченной шрамами и перешитой черными нитками. Лица было не разглядеть — и хорошо, потому что Неа, он это чувствовал, непременно бы стошнило при одном только взгляде на лицо этого ребенка.
— Ты и правда уверено, что в нем будет безопасно?.. Нет, никто и правда не подумает, что ты могло выбрать для себя такое пристанище... Но он все-таки Ной. Он просто сойдет с ума. Ах, тебе только того и надо? Ну что ж, хорошо.
Апокриф оттолкнул меч Неа в сторону носком сапога и присел на корточки.
— Ты знаешь, что делать, — обратился он к ребенку.
Куча тряпья зашевелилась, и из недр старой ткани показалась маленькая рука, с небрежно пришитыми пальцами. Рука потянулась вперед...
...Неа почувствовал прикосновение влажно-холодной ладони и закричал, откидывая голову назад.
Апокриф улыбался.
Кто-то глубоко внутри раскаянно заплакал.
***
Сердце колотится как бешеное. Аллен резко садится на кровати, прячет лицо в руки. Он чувствует непреодолимое желание извиниться. За все те злые, несправедливые мысли, сказать, что он был не прав, что никто не виноват, что это всего лишь стечение обстоятельств, что они все сглупили...
Аллен глухо стонет в ладони. Какие мысли? Перед кем извиниться?
Что такое с ним происходит?
***
Пеплом станет огненное платье.
***
— Спасибо, что нашли время, чтобы прийти сегодня. Я очень рад всех вас видеть. Только Роад и не хватает, но я знаю, она занята с Алленом... — Неа как-то странно, криво улыбается, смотря будто сквозь своих братьев и сестер, и леди Тизу вдруг пронзает острое чувство опасности. Она смотрит на Неа слегка прищурив глаза, и видит, как вокруг его головы медленно разгорается сверкающий белый ореол, чуждый ей и ее Семье, и успевает заметить, как Неа легко, не задумываясь, щелкает пальцами.
...Тиз хватается за грудь. Под острыми ногтями ткань, плоть расходятся, и из разрыва нескончаемым потоком появляются крохотные фиолетовые бабочки с острыми крыльями...
— Летите, скорее сообщите Графу! — кричит Тиз перед тем, как сотни сверкающих нитей Чистой Силы пронзают ее насквозь, как и ее других братьев и сестер, она облегченно думает: «Как все-таки хорошо, что я вчера выпустила всех бабочек из оранжереи...», и все вокруг погружается во тьму.
А Неа смеется и плачет одновременно; Чистая Сила выжигает его мозг и сознание, безжалостно ломает, подминая под себя и свои прихоти.
«Теперь убей последнюю, — зло шепчет она. — А потом и Графа».
«Адама? Нет, нет... — Неа хватается за голову и сгибается пополам от невыносимой боли в висках. — Только не он...»
«Это все ради Маны, — увещевает Сила. — Ты же знаешь, как Граф не любит твоего брата, как он его ненавидит, он же убьет твоего дорогого брата, как только увидит, ты же знаешь это, знаешь, знаешь, знаешь...»
Сила сияет в его голове, мерцает холодным, мертвецким белым цветом.
«Верно...»
***
— Роад? — Аллен держит ее за плечи и испуганно спрашивает, снова и снова: — Что с тобой? Почему ты плачешь?
Роад касается мокрых щек и испуганно мотает головой, чувствуя, как пусто в голове и сердце.
— Я... Я не знаю! — кричит она и закрывает лицо руками. — Такого... Такого раньше не было...
— Подожди меня здесь, хорошо? Я сейчас принесу воды, — Аллен здорово встревожен, но старается этого не показывать. — Садись здесь, — он быстро закутывает ее в плед и сажает на диван. — Я быстро...
Но Аллен успевает только подойти к двери; раздается удар и слабый стон, и, сразу после этого — грохот упавшего тела.
Роад вскакивает, путается в пледе, чуть не падает, оборачивается испуганно; она уже знает, кто это стоит там, за ее спиной, но все равно вздрагивает, когда видит непривычно ухмыляющегося Неа. У его ног лежит Аллен, Роад подбегает к нему, обнимает за шею — по руке струится что-то теплое, остро пахнущее железом — и с вызовом смотрит на Неа.
Он молча дергает рукой, материализуя меч.
— Это все... — с трудом произносит он. — Это все ради Маны.
— Не делай этого, — просит Роад, прижимая к себе голову Аллена. — Не трогай Аллена.
— Я и не собирался, — будто бы удивляется Неа. — Он мне не нужен. А вот ты...
Неа заносит меч.
Роад зажмуривается, чувствуя, что не может ни призвать двери Ковчега, ни атаковать — это же Неа, Неа, любимый брат, любимец Графа...
Но острое лезвие так и не обагряется кровью.
Роад распахивает глаза и смотрит с колотящимся сердцем: Аллен стоит, заслоняя ее, и держит что-то в вытянутой руке, что-то, чужеродное и ее природе, и природе Неа, Роад чувствует это так же остро, как и наполнивший комнату запах крови.
— Только не Роад! Ты ее не коснешься, — Аллен зажимает другой рукой рану на затылке, по пальцам текут капли крови, кажущиеся черными —Я не позволю причинить ей вред!
Неа — силой того, что Аллен сжимает в руке, его откинуло к стене — пошатываясь, поднимается, ухмыляется зло.
— Отойди. Я не желаю тебя убивать. Ты человек. Мне нужна ее жизнь, жизнь проклятого Ноя.
Роад словно бьют наотмашь эти слова – отражения её собственных мыслей, – но Аллен крепче сжимает в руке тонкую цепочку, на которой Роад смогла разглядеть тонкий светящийся крестик — то самое чужеродное — и он повторяет:
— Ты ее не коснешься!
— Ты не сможешь мне помешать! — Неа делает шаг вперед, но Аллен выбрасывает руку, и Неа снова оказывается у стены, зло сверкая глазами. Он неловко задевает локтем стоящий на самом краю каменной полки подсвечник; свеча опрокидывается, откатывается к легким шторам — и быстрый, жадный огонь разгорается, и с каждой секундой становится все больше.
— Роад! — Аллен оборачивается, нервно ищет ее глазами. — Беги отсюда!
— Осторожно! — кричит в ответ Роад, но уже поздно — кулак Неа врезается в скулу Аллена, и тот отлетает в рояль. Рояль проседает от силы, вложенной в удар — складывается пополам, погребая под своими обломками Аллена. Огонь начинает лизать покрытую лаком древесину, когда Неа поворачивается к Роад. В его руке снова появляется меч...
Откуда появляется Граф, Роад не понимает. Только видит, как по смуглому лицу Адама тоже текут слезы, и он подхватывает ее, перекидывая через плечо.
— Нет! — неистово кричит Роад. — Отпусти! Там Аллен! Там же Аллен!
Адам не слышит и не слушает. Он всего секунду смотрит в безумные черные глаза Неа, который не может сдвинуться с места, а потом отворачивается и исчезает.
А Аллен остается в горящем доме.
***
Никого не обожжет.
***
Черный дым заполняет комнату, и Аллен прячет лицо в руках, пытаясь уберечь от жара. Но гарь все равно набивается в рот, нос, легкие, горячо и обидно, чужая тень шепчет: «Они все тебя бросили». Аллен пытается выбраться из обломков рояля, дотянуться до окна — вот же оно, совсем рядом, всего в метре от тебя, это второй этаж, ты спасешься — тянет левую руку, на которой все еще висит светлый крестик, вперед... Слышится хруст, и сверху, рассыпая искры, падает балка — дубовая, тяжелая — прямо на ладонь.
Перед глазами от боли вспыхивают сотни искр, Аллен зажмуривается и громко стонет. С балки пламя перебирается на одежду, на волосы, брови, жжет нестерпимо. Аллен, превозмогая боль, дергает пару раз рукой, пытаясь ее вытащить, но безуспешно. Сознание мутится от недостатка кислорода, и все, что Аллен успевает увидеть перед тем, как провалиться в небытие, это возникший откуда-то пустой белый свет.
***
Сквозь пелену боли Аллену слышатся знакомые голоса. Смутный голос двоюродного дяди и еще какого-то дальнего родственника.
— Да все подчистую сгорело, как этот-то выжил? Может, вы ошиблись? - голос дяди звучит почти над ухом, взрывает в голове крохотные петарды. Аллен глухо стонет, когда его запястья касаются чужие липкие пальцы.
— Говорю вам, пульс в норме, живой парнишка. Не светит нам наследство Корнелии, похоже, - почти вселенская печаль звучит в этих словах.
— Ну уж нет, я не для того ждал столько времени, чтобы так просто выпустить эти деньги из рук! Слушайте. У меня кузен — попечитель больницы для душевнобольных. Если он попросит, этого мальчика не то что психом, его кем угодно там признают! А как вы знаете, душевнобольные люди... - Аллен почти не улавливает того, что слышит, он царапает обожжеными руками землю и в бреду шепчет имена своей семьи.
— ...не могут претендовать на наследство. Да вы гений, друг мой! А что насчет старших братьев? - «Братья», - слышится Аллену, и перед глазами появляется озлобленное лицо Неа. «Все ради Маны», - шепчет тот.
— Они считаются без вести пропавшими, так что тоже теряют все свои права. Но нам все равно стоит все делать побыстрее. Ваша карета где? А, замечательно. Сейчас я переговорю кое с кем, и мы отвезем мальчика туда, куда я сказал...
Его подхватывают на руки – Аллен выгибается дугой, стонет, когда задевают ожоги – и кладут на что-то мягкое и прохладное. Боль немного стихает, и Аллен забывается прерывистой дремой.
***
Из сна Аллена выкидывает так резко, что каждое движение головы отдается надсадной болью в висках. Едва разлепив глаза, он сползает с кровати и несется в ванную. Он все еще чувствует, будто легкие набиты гарью, а пламя наливает волдыри на коже, и Аллен долго стоит, подставив голову под струю ледяной воды, пока зубы не начинают стучать. Тогда он выключает воду, вытирает голову полотенцем и украдкой бросает взгляд на свою левую руку. Светлый крест, намертво впаянный в кожу, выглядит один в один как крест из сна; Аллен трясет головой, бормочет: «Да не может такого быть», и притворяется, что не слышит чей-то злой издевательский смех.
***
Был один, теперь нас двое.
***
Больно дышать, больно двигаться, больно думать. Кажется, что по телу все еще прокатываются волны острой боли от электричества, которым его, как и остальных в этой «больнице» пытаются не лечить — калечить. Сознание затуманено какой-то дрянью, так что Аллен толком даже не может разглядеть палату, знает только, что на металлических кроватях здесь очень и очень холодно лежать, а ржавые наручники, которыми «больных» приковывают к изголовьям, наоборот, нагреты теплом его тела и жгут кожу.
С каждым прошедшим днем помнить, кто он, как его зовут, где он жил и кого любил, становится все труднее: белый свет, который исходит из креста в его обожженой левой руке (даже когда руку пытались резать ножом, чтобы извлечь крест, врачам-палачам ничего не удалось сделать – ожоги на руке стали будто каменными, вросли в тело), застилает все мысли, заменяет воспоминания другими. Аллену иногда хочется вскочить, несмотря на все преграды, и броситься кого-то изгонять, кого-то спасать, клясться в бесконечной верности кому-то неясному, светящемуся таким же светом, как и крест в его руке.
Он не может вспомнить лица матери, братьев, невесты, что уж говорить об их именах. Каждый день он твердит, как мантру: «Меня зовут Аллен», но вскоре и это имя заменяется пустым белым светом.

Кто он, где он, было ли что-то в его жизни раньше, кроме ежедневных мучений — все заменила белая пустота. Он смотрит на свои руки — и не узнает их. «Сколько мне лет?» — спрашивает он сам у себя и не может найти ответа, потому что с каждым днем — или месяцем, или годом — ладони становятся все меньше. Несуразные руки подростка, нежные руки ребенка... Наконец он перестает задумываться о таких странных вещах, как имя или возраст – и не важно ничего, кроме белого цвета.
***
Маленький ребенок, закутанный в слишком большую для него одежду, сидит на кровати и молча смотрит на группу санитаров, стоящих в дверях.
— Откуда у вас здесь маленький ребенок?! – громко спрашивает один из мужчин, тыча пальцем в ребенка.
— Не знаем, здесь раньше содержался пациент... Может, он сбежал и оставил вместо себя ребенка? Хотя пациент был мужчиной... – нервно блеют санитары, комкая в ладонях зеленые шапочки. Не признаваться же, что это крыло уже давно предоставили самому себе, и последний раз полную проверку там производили лет шесть назад?
— Идиоты! Меня даже не волнует, откуда он! Сегодня же проверка приезжает! Сейчас же найдите, куда пристроить ребенка, куда хотите, лишь бы его здесь не было! Придурки, меня же с вами посадят! - орет мужчина, брызжа слюной и потрясая кулаками.
Вперед выходит один из санитаров, молодой, пока еще свежий и не уставший от возни с душевнобольными:
— Шеф, не волнуйтесь вы так. Здесь неподалеку есть деревенька. Мы просто подкинем кому-нибудь на порог ребенка, а потом пусть разбираются сами, как хотят, - он пожимает плечами, будто демонстрируя, как это просто.
— Можете же, когда захотите! Молодец, ты этим и займись, - мужчина хлопает добровольца по плечу и выходит из палаты, чтобы осмотреть следующую.
***
Ребенка, уложенного в корзинку, подкладывают на порог первого же дома, в окнах которого горит свет. Спустя несколько минут дверь распахивает пожилая женщина, чтобы выставить бутылки с молоком, и неловким движением едва не переворачивает корзинку. Разбуженный резким движением ребенок начинает хныкать, а женщина в ужасе отступает назад.
— Марк! Марк, святые угодники, иди скорей сюда!
— Что случилось? – на пороге появляется столь же пожилой мужчина.
— Нам подкинули ребенка! – женщина указывает мужу на корзинку.
— Успокойся, может, он просто потерялся... – прекрасно понимая глупость своего заявления, предполагает мужчина.
— Такие дети не теряются, дурак! Он лежит у нас на пороге! Что будем делать? – женщина взмахивает руками, и напуганный ребенок начинает плакать еще громче.
— Ариша, перестань истерить. Сама жалела, что наши дети разъехались, а внуков пока нет. Если никто на него права не предъявит — оставим у себя, – Марк обнимает жену за плечи и утешающе гладит, смотря на рыженького малыша.
***
— Марк, мое терпение лопнуло! Этот ребенок — дьявольское отродье, и рука у него дьявольская! Делай что хочешь, но я не хочу больше видеть его в своем доме! – Глиняный кувшин со звоном раскалывается на куски, брошенный меткой рукой Ариши. Ребенок, которому они дали имя Сэм, испуганно жмется в углу комнаты, закрывая голову рукой – вторая висит безжизненной бордовой плетью.
— Ариша, он же все слышит! Успокойся! – Марк прикрывает ребенка от бушующей жены.
— Нет! Внуки у нас уже есть, и скоро приедут к нам! Я не хочу, чтобы этот мальчишка их чем-нибудь дьявольским заразил! О чем мы вообще думали, когда решили оставить его у себя! Знаешь что, Марк, в городе остановился цирк. Я слышала вчера краем уха, что они набирают маленьких детей для обучения своему искусству. Этому маленькому дьяволу на вид можно дать лет пять, его наверняка возьмут. Отведи его туда и оставь! – Женщина перестает бить посуду и упирает руки в бока, впиваясь тяжелым взглядом в мужа. Из-за спины Марка выглядывает мальчишка, и Ариша переводит взгляд, тут же ставший нервно-испуганным, на его парализованную руку.
— Но, Ариша... – Марк оглядывается на жмущегося к нему ребенка.
— Никаких «но», делай то, что я сказала!
***
— Приемыш, говорите? – Мужчина с длинным шрамом через всю щеку насмешливо оглядывает прячущегося за спиной Марка мальчонку.
— Да. Ему где-то пять лет, точно мы не знаем, – Марк трепет ребенка по волосам, немного выдвигая его вперед.
— А давайте договоримся так: я вам плачу, а вы нам его оставляете на попечение и забываете об этом. А то так сложно с детьми, у которых есть живые родители, все время плачут, истерят... Но вы не волнуйтесь, с вашим приемышем все будет в порядке. Вот деньги, – мужчина протянул Марку перевязанные бечевкой банкноты, сально подмигнул.
— Как... Как много! – ахает тот.
— Ну так, все честно. Ну что, по рукам? – Мужчина притягивает к себе ребенка, трепет его по щеке.
— По рукам! Ребенка зовут... – начинает Марк, но его прерывают.
— Это совершенно не важно, мы ему новое имя дадим, специальное, цирковое. Что ж, с вами приятно иметь дело. Прощайте. Пойдем, мелкий, ты теперь наш, – мужчина тянет ребенка за собой, скрывая Марка от его взгляда.
***
— Поздравьте меня с приобретением бесплатной рабочей силы, ребята! – мужчина выталкивает ребенка вперед, под взгляды других артистов, сидящих вокруг печки в одном из шатров.
— Это вот этот-то замухрышка «бесплатная рабочая сила»? – фыркает толстый клоун со смазавшимся гримом.
— Не боись, к работе приучен. Кстати, там вот старик сейчас из ворот вышел, догоните его кто-нибудь, – Мужчина взмахивает рукой, указывая направление. – Кажется, за «бесплатную рабочую силу» я ему слишком много отвалил... И ты, Рыжий! Давай-ка, принимайся за работу, иди посуду помой...
***
— Этому псу все равно было очень, очень много лет. Когда-то его мой младший брат подарил своей невесте, но после смерти жениха она отдала пса мне.
— Его зовут... звали Аллен?
— Да.
— Тогда так теперь будут звать меня!
***
Пред глазами промелькнет что-то очень дорогое,
***
— Господин Тысячелетний — мой брат, — Роад улыбается. Ее всегда невероятно смешит то, как экзорцисты реагируют на подобные заявления. Такая маленькая девочка, и вдруг — сестра этого чудовища. — Давайте поиграем немного, господа экзорцисты?

Сотни трещин бегут по тонкому стеклу, за которым видна туманная фигура. Фигура движется вперед — и стекло осыпается осколками, обнажая истощенного рыжеволосого юношу.
— Роад! — кричит юноша в чужом-своем сознании. — Роад, что с тобой?
От веселой и романтичной девушки-девочки, ему кажется, в этом создании не осталось ни следа.
— Роад, это же я, остановись!
— Кто ты? — из ниоткуда возникает второй юноша, седой, с тонким красным шрамом на щеке. — Откуда ты?
— Пропусти меня! — кричит первый, и пытается оттолкнуть второго, но натыкается на новую стеклянную стену. — Пусти меня!
— Кто ты? — повторяет второй и отходит назад, растворяясь.
А первый остается в бессилье стучать по тонкому стеклу.

Девушка-девочка наклоняется над поверженным экзорцистом.
— Видишь? — тонкие руки обвивают чужую шею. — Я — теплая... Я — человек.
Ты уже признала это, или ты лишь говоришь пустые слова?
— Но зачем... Почему это?
Я хочу спросить у нее сам.

— Роад... — Аллен поднимает руку и касается её щеки. — Ты больше не думаешь, что ты проклятый, навсегда несчастный Ной?
Роад отшатывается, широко распахнутыми глазами неверяще смотрит на Аллена.
— Ты! Откуда ты!
Аллен прикладывает палец к губам и улыбается.
— Тише... Я рад снова увидеть тебя...
Роад закусывает губу.
— Ты не...
— Я не, — повторяет Аллен и смотрит внимательно — не серыми глазами, голубыми. — Не говори никому.
За толстой, непроницаемой стеной шевелится, просыпаясь, третий. «Он не должен проснуться», говорит первый второму и уступает место, говоря напоследок:
— Прощай, Роад.
И голубые глаза вновь сереют.
***
— Тикки, — Роад смотрит на брата с непривычной строгостью во взгляде. — Можешь мне помочь?
— Все для тебя, — Тикки затягивается и выпускает тонкую струю дыма в потолок.
— Аллен Уолкер.
— Что «Аллен Уолкер»? Вообще не понимаю, чем тебе так не угодили люди, носящие такие имя и фамилию…
— Никто не может зваться так, - глухо говорит Роад. – Никто из этих идиотов-обывателей.
— Так ты еще одного нашла, что ли?
— Да.
— И что?
— Я хочу, чтобы ты его не трогал.
— Как пожелаешь, — Тикки пожимает плечами. — Если только Граф не попросит его устранить.
— Граф не попросит, — с невесть откуда взявшейся уверенностью говорит Роад, и Тикки только снова пожимает плечами.
***
—Здесь — твое задание. А на этой карте список людей, которых ты должен будешь устранить, — Граф протягивает ему две карты и отечески улыбается. — Сделаешь?
— Сделаю, — Тикки пробегает глазами список и натыкается на строчку «Аллен Уолкер».
«Роад не угадала», — с улыбкой думает Тикки, но у него не возникает даже мысли о том, чтобы предупредить Роад. Да и зачем, думает он, ведь она все равно наверняка обрадуется тому, что носитель ненавистных ей имени и фамилии будет убит, как и добрые полсотни тезок до него.
***
Образ в сердце всколыхнет.
***
— Ты и есть Четырнадцатый! — радостно-удовлетворенно восклицает Граф, и Аллен слышит чей-то хохот в ушах. «Пусти меня, мальчик, давай, — шепчет не до конца проснувшийся Неа. — Дай мне занять мое тело».
«Это не твое тело, — тут же отзывается второй голос. — Это мое тело».
«Заткнитесь оба!» — сердито думает Аллен и достает меч — точнее, пытается — тень, которой принадлежит второй голос, взлетает вверх и отталкивает Аллена, занимая свое законное место.
— Четырнадцатый все еще безумен! — кричит Аллен. — Он по-прежнему хочет уничтожить всю Семью!
— Да что ты знаешь, мальчишка, — отмахивается от его слов Граф, и только Роад вздрагивает всем телом, узнавая. — Конечно, Неа уже не хочет...
— Хочет! — упорно настаивает Аллен. — Его свело с ума Сер...
Полуспящий Неа дергает его вниз, и в сознание возвращается уже второй Аллен.
«Глупец, — смеется Неа, и Аллен видит ореол проклятого белого света вокруг его головы. — «Адам все равно вернет меня, и тогда я убью их всех — и твою Роад, и всю эту новую Семью».
«Но зачем? — кричит Аллен. — Мана мертв! Ты хотел убить всех ради него! Так зачем сейчас?»
«Я отомщу! — кричит в ответ Неа. — За все, что они сделали, за то, что забыли меня! Я уничтожу их всех!»
«Идиот!» — кричит Аллен перед тем, как все подергивается тонкой коркой льда, и Неа замолкает, проваливаясь в сон.
А Аллену остается только наблюдать, чтобы лед больше не трескался.
***
И звездой придут мечты, мечты,
***
Клинок Канды пронзает тело насквозь, и Аллен сгибается, захлебываясь кровью, падает, обьятый страхом.
А Неа там, внутри, хохочет безумно и счастливо. Чистая Сила Мугена на осколки разнесла лед и цепи, которые сдерживали Неа до этого момента.
— Видишь, какие они глупцы, Аллен? — хохочет он. — Он сам разбудил меня! Сам разбудил свою смерть!
Одним взмахом руки — теперь это тело, это сознание принадлежит только ему, только ему одному! — Неа приковывает младшего Аллена к резному трону, к которому раньше был прикован он сам, а старшего, пытающегося его сдержать, просто отталкивает в сторону.
Неа хохочет громко и безумно, и стремительно преображающееся тело сзади бережно обнимает ослепительно-белая размытая фигура со злым лицом.
Граф улыбается, совершенно не осознавая, кого он пробудил, что-то кричит... Аллен краем ускользающего сознания видит Роад, и давно забытое чувство вытесняет белый свет.
Аллен толкает Неа, откидывает его далеко назад, и кричит:
— Роад!
Роад вздрагивает, вырывает руку из хватки Графа.
— Убей меня, скорее!
Меньше чем на мгновение все замирает; потом Роад недоуменно смаргивает, и Аллен снова вынужден вернуться в подсознание — чтобы схватить Неа и не позволить ему вырваться вновь.
— Она не послушает тебя, — смеется ему в лицо Неа, и Аллен видит, как становится ярче окружающий его голову белый свет.
— Я знаю, — тихо отвечает он и крепче прижимает Неа. — Но теперь она знает, что мы оба по-прежнему живы.
***
Отразятся серебром в глазах, и в свете их родишься ты, лишь ты, затерявшийся в веках.
***
Аллен слабеет с каждым новым днем, и, наконец, Неа скидывает с себя наложенные им оковы. Ни младший, не старший не способны теперь ему помешать — Апокриф все время рядом, и давным-давно сведшее Неа с ума влияние Сердца только усиливается.
Неа пошатывается, отвыкнув от пользования телом, и в воспаленном сознании Сердце формирует приказ-воспоминание.
— Я должен убить Графа, — послушно повторяет Неа. — И сам занять его место.
Белый свет одобрительно мерцает.

Достать меч, полную копию меча Графа, труда не доставляет; Неа взмахивает им, проверяя рефлексы тела, и довольно усмехается.
— Я убью и его, и Роад, и всех остальных Ноев, до единого, — снова говорит Неа — только на этот раз обращаясь к бессильному Аллену. — Они все умрут.
Аллен протестующе вскидывает руку — но Неа уже исчезает из подсознания.
Он точно знает, где искать свою бывшую Семью.
***

@темы: Big Bang - 2013

URL
Комментарии
2013-06-01 в 00:04 

Дневник конкурсов Леро
читать дальше

URL
2013-11-19 в 00:33 

Это потрясающе.. это нечто.. это вау..
очень хочется проды.. но так как это конец то я конечно не дождусь.. ну да ладно.
Читала на одном вздохе, это действительно прекрасно. Автор вы потрясающий молодец))

URL
2014-06-23 в 23:26 

я никогда не читала ничего подобного. это просто превосходно, потрясающе, восхитительно! боже, я даже не знаю какими словами можно описать это творение! читала затаив дыхание. раньше и представить не могла, что можно настолько четко передать характер персонажей, которых мы только несколько раз видели в манге. это волшебно. могу только сердечно поблагодарить за великолепный фанфик.
продолжения просить не стану, так как считаю, что идея закончена и пришла к своему логическому концу. думаю, прода здесь будет не уместна.
ещё раз передаю огромное "спасибо" и пожелания здоровья, счастья и успехов в творчестве.

URL
2016-09-19 в 07:32 

risa-jaegerjaquez
Я не наступаю на одни и те же грабли, я прыгаю на них от души и с разбегу.
вау... наплевав на то, что мне на работу вставать, я прочитал за ночь почти всё, дочитывая утром в маршрутке.

Я ещё никогда не встречал подобной работы, и очень благодарен автору за сей шедевр ~♡

   

Конкурсы Ди Грей-мэн

главная